Влад Эверест – Мировая в огне. Книга 1: Черная Смерть (страница 3)

Позади, со стороны берега, доносился лай, который то затихал, пропадая в складках пересеченной местности, то вспыхивал с новой силой, разносимый порывами ветра. Это были не злобные, низкие, уверенные голоса служебных овчарок, от которых кровь стынет в жилах. Это был беспорядочный, визгливый, истеричный брех разномастной деревенской своры. Румыны, видимо, не имели полноценных кинологических расчетов в этом секторе и пустили по следу местных дворняг, натасканных на охрану курятников, а не на поиск диверсанта. Но даже трусливая дворняга, обладающая нюхом и голосом, могла привести вооруженный патруль точно к цели, превратив беглеца в легкую добычу.

Путь пролегал по дну неглубокой балки, прорезавшей степь извилистым шрамом, скрытым от посторонних глаз. Склоны оврага густо поросли жестким, колючим кустарником – держи-деревом и терновником, чьи шипы были острыми как иглы. В темноте переплетенные ветки казались бесконечными рядами ржавой колючей проволоки. Они хлестали по лицу, оставляя горящие царапины, цеплялись за одежду, рвали штанины, словно сама природа, вставшая на сторону врага, пыталась удержать беглеца, не дать ему уйти. В памяти Виктора невольно всплыла карта Одесской области, внимательно изученная перед поездкой на фестиваль. Вывод был неутешительным: если точка приземления находится восточнее Одессы, в районе Григорьевки или Чабанки, то это глубокий тыл румынской 4-й армии. Линия фронта проходит значительно западнее, ближе к Аджалыкскому лиману. Чтобы выйти к своим, нужно двигаться на юго-запад, к морю, или пытаться просочиться через линию фронта у перешейков лиманов. Но там, скорее всего, сплошные минные поля, пулеметные гнезда и секреты, пройти через которые незамеченным практически невозможно.

Спасение от преследующих собак нашлось неожиданно – дно балки оказалось покрыто толстым слоем вязкой, соленой грязи. Лиманная грязь, считавшаяся целебной в мирное время, сейчас стала единственным стратегическим союзником. Она обладала резким, удушливым сероводородным запахом, который надежно перебивал человеческий дух и сбивал со следа даже самых чутких псов. Полкилометра изнурительного марша по чавкающей жиже, погружаясь по щиколотку в холодное, скользкое месиво, закончились выходом на каменистый уступ, где грязь подсохла и превратилась в твердую корку. Лай стих окончательно, растворившись в ночной тишине. Собаки потеряли след, и погоня осталась позади.

Тело рухнуло под раскидистый куст дикой маслины, даря долгожданную передышку. Сердце колотилось о ребра так сильно, что пульс отдавался в ушах глухими, ритмичными ударами. Пришло время перевести дух, восстановить сбившееся дыхание и трезво оценить обстановку. Небо над головой было усыпано мириадами звезд – ярких, южных, по-осеннему холодных и колючих. Созвездие Большой Медведицы, опрокинув свой ковш, четко указывало на Север, служа единственным надежным ориентиром в этой чужой ночи. А зарево… Зловещее багровое зарево стояло на юго-западе, там, где должна быть Одесса. Небо в той стороне то и дело озарялось оранжевыми и желтыми вспышками, беззвучными на таком расстоянии. Спустя несколько секунд долетал глухой, ворчащий гул, похожий на раскаты грома перед надвигающейся грозой. Это работала артиллерия. Враг бил по городу непрерывно, методично перемалывая жилые кварталы и укрепления защитников, не давая им ни минуты покоя.

Необходима была полная инвентаризация имеющихся ресурсов. В руках Виктора – тяжелая трофейная винтовка, австрийский «Манлихер» образца 1895 года, основное оружие румынской пехоты. Система была знакомой по историческим справочникам: затвор прямого действия, открывающийся рывком назад и закрывающийся толчком вперед. Это обеспечивало высокую скорострельность, за что винтовку прозвали «пулеметом среди винтовок» в Первую мировую, но имело существенный минус: открытое окно ствольной коробки, куда легко набивалась пыль и грязь. Пришлось оторвать кусок подкладки бушлата и тщательно, с маниакальной педантичностью, протереть затвор и пазы от налипшего песка – малейшая песчинка могла привести к клину в самый неподходящий момент. В магазине обнаружилась полная пачка на пять патронов калибра 8×50R. Пули тупоконечные, тяжелые, старого образца – попадание такой пули наносит страшные рваные раны, дробит кости в крошево, оставляя выходное отверстие размером с кулак. Еще четыре картонных пачки нашлись в кожаных подсумках убитого солдата. Итого двадцать пять выстрелов. Это ничтожно мало для современной войны, где боекомплект измеряется сотнями патронов, поэтому придется беречь каждый, стреляя только наверняка.

Граната – немецкая М-24, знаменитая «колотушка» на длинной деревянной ручке. Румыны, как верные вассалы Рейха, часто использовали качественное немецкое снаряжение. Это была удача: «колотушка» – вещь надежная, ее можно метать далеко благодаря рычагу ручки. Главное, чтобы терочный запал не отсырел. Проверка нижней крышки показала, что шнурок с фарфоровым шариком на месте и сухой.

Однако самый острый вопрос касался воды. Во рту пересохло так, что язык казался наждачной бумагой, намертво прилипшей к нёбу. Губы потрескались и кровоточили при любой попытке облизнуть их. Морской воды было проглочено немало во время жесткого «приводнения», и теперь жажда мучила втройне, вызывая легкую тошноту и головокружение. Обезвоживание в степи – враг не менее опасный, чем вражеский патруль, способный убить медленно и мучительно. Нужно было идти, пока темно, потому что днем в голой степи, лишенной лесополос и глубоких оврагов, одинокую фигуру засекут за километр. Степь пахла полынью, чабрецом и вековой пылью. Этот запах был древним, неизменным, не меняющимся столетиями; так пахло здесь и при скифах, и при казаках, и будет пахнуть после этой войны.

Через час изматывающей ходьбы впереди, в предрассветной серой мгле, начали проступать неясные силуэты. Это были тополя – высокие, пирамидальные деревья, выстроившиеся в ряд, как скорбные часовые, охраняющие покой. А за ними белели стены хат под соломенными крышами. Хутор выглядел совершенно вымершим. Ни огонька в окнах, ни лая собак, ни мычания скотины – только скрип открытой ставни, раскачиваемой ветром, нарушал мертвую тишину. Зловещее место, откуда ушла жизнь, но там могла быть вода, ради которой стоило рискнуть. Приближение к крайней хате было предельно осторожным, крадучись вдоль полуразвалившегося плетня, стараясь не производить ни звука. Забор местами был повален, во дворе валялось перевернутое корыто, а в пыли виднелись четкие, свежие следы протекторов мотоциклетных шин. Здесь уже были гости, и гости незваные.

У старого колодца-журавля, чья длинная жердь торчала в небо как виселица, стояла одинокая фигура. Женщина крутила ворот, с трудом поднимая тяжелое ведро, и ржавая цепь предательски скрипела на всю округу, выдавая присутствие человека. Это был огромный риск: она могла закричать, позвать солдат, ударить в рельс, подняв тревогу. Но без воды смерть наступит раньше, чем от пули. Фигура в грязном бушлате бесшумно отделилась от тени забора и шагнула вперед.

– Мать… – голос Виктора прозвучал тихо, хрипло, чтобы не испугать женщину до смерти внезапным появлением.

Женщина вздрогнула всем телом, выпустила ручку ворота, и ведро с грохотом полетело вниз, в темную шахту. Звук удара о воду эхом разнесся по двору, подобно выстрелу.

– Тише! Свои! – пришлось сделать шаг вперед, показывая пустые руки, в то время как винтовка висела за спиной стволом вниз.

Она всмотрелась, щурясь в темноте, и увидела полосатую тельняшку в разрезе грязного, расстегнутого бушлата.

– Наши? – прошептала она, торопливо осеняя себя крестным знамением. – Господи Иисусе… Откудова ты, сынок? Тут же румыны кругом, как саранча.

– Отбился от своих. Окруженец. Воды дай, мать. Христа ради.

Она засуетилась, снова начала крутить ворот, стараясь делать это тише, чтобы не привлекать внимание. Вода из жестяного ведра была ледяной, с привкусом мела и старого дерева, но в тот момент она казалась вкуснее самого дорогого вина. Глотки были жадными, вода проливалась на подбородок и грудь, возвращая силы и ясность мысли, смывая вкус соли и крови.

– Много их тут? Румын? – вопрос прозвучал уже после того, как первая жажда отступила.

– Тьма, – женщина махнула сухонькой рукой в сторону дороги, проходившей за хутором. – В селе, в Свердлово, штаб у них. А по дороге всё едут и едут. Всю ночь гудело. Пушки тянут. Огромные, страсть! Земля трясется, штукатурка в хате сыплется.

– Пушки? – это насторожило. Реконструкторский мозг мгновенно включился в работу, анализируя информацию. – Какие пушки? Опиши.

– Да кто ж их разберет, я в этом не понимаю. Огромные, стволы длинные, как телеграфные столбы. На гусеницах, но не танки. Тягачи их тянут, рычат, дымят черным. И солдаты там другие. Не мамалыжники эти чернявые, что кур воруют, а германцы.

– Германцы? – переспрос был автоматическим, полным недоверия. – Точно?

– Точно. Форма другая, серая, мышиная. Каски глубокие, уши закрывают. Рыжие, злые, лают по-своему, гавкают. На наших румын смотрят как на батраков, свысока.

Слово «германцы» заставило мысль работать лихорадочно. Под Одессой немцев почти нет, только инструкторы, саперы и авиация. Осаду ведут румыны. Если здесь появилась немецкая часть, да еще с тяжелой артиллерией на гусеничной тяге, это меняет весь расклад. Это катастрофа. В памяти всплыли исторические факты: в сентябре 41-го немцы действительно перебросили под Одессу несколько дивизионов артиллерии РГК (Резерва Главного Командования), чтобы разрушить порт и подавить береговые батареи, которые не давали им подойти к городу. Описание «тягачи на гусеницах, длинные стволы» идеально подходило под 15-сантиметровые тяжелые полевые гаубицы sFH 18 или даже 21-сантиметровые мортиры Mrs 18. Если они развернутся здесь, в пределах досягаемости, они накроют порт, и корабли не смогут подойти к причалам. Эвакуация раненых, подвоз боеприпасов – всё встанет, и город задушат за неделю.