Влад Эверест – Черная смерть (страница 8)
— Значит так, Волков. Или кто ты там есть на самом деле. Твои сказки про секретную группу я проверю. Запрос в Москву, в Управление, уже ушел. Но ответ придет не скоро. Война, бардак, связь рвется. А дело делать надо сейчас.
Струя дыма выпущена в лицо собеседнику.
— Я могу тебя расстрелять прямо сейчас. Как шпиона без документов. И буду прав по всем законам военного времени. Никто мне слова не скажет. Но… ты мне нужен. Такие волкодавы на дороге не валяются.
— Служу трудовому народу!
— Не спеши служить. Сначала послужишь делу. У нас проблема в городе. В Одессе. Немцы бомбят порт прицельно. Слишком прицельно. Вчера накрыли склад с продовольствием, сегодня чуть не утопили транспорт с ранеными. Кто-то наводит. Ракетчики. Сигналят с крыш зелеными ракетами. Милиция с ног сбилась, поймать не может. Уходят по крышам, как коты. Местные пацаны не справляются, а мои опера все на передовой или в контрразведке флота.
Капитан подался вперед, опираясь кулаками на стол.
— Ты говоришь — городская герилья? Тактика малых групп? Вот тебе задача. Найди этих гадов. Обезвредь. Живыми брать желательно, чтобы допросить, но если нет — хоть тушками. Главное — прекратить наводку. Сделаешь — выпишу тебе документы. Справку, что ты контуженный герой, потерявший память, но преданный партии. Легализую тебя. Не сделаешь…
Многозначительный взгляд на трофейный «Вальтер» с глушителем, лежащий в ящике стола.
— Я понял, товарищ капитан. Задача ясна.
— В помощь тебе дам человека. Чтоб не сбежал и дров не наломал. Старшина!
Дверь открылась. Вошел тот самый разведчик, Сиротин, с которым был выход с лимана. Рука на перевязи, лицо усталое, но вид бодрый.
— Товарищ капитан, по вашему приказанию…
— Принимай подопечного, Сиротин. Головой за него отвечаешь. Шаг влево — стрелять без предупреждения. Понял?
— Так точно.
Взгляд Сиротина говорил: «Ну что, попал ты, парень».
Кузов раздолбанной полуторки, прыгающей на ухабах, нес в Одессу. Пыль стояла столбом. Сиротин сидел напротив, положив ППШ на колени. Смотрел исподлобья.
— Ты это… не дергайся, Волков. Я мужик простой. Приказали стеречь — буду стеречь. Но если ты правда фриц засланный — я тебя лично кончу. Рука не дрогнет.
— Я не фриц, Сиротин. Я русский. Просто… из другого теста.
— Вижу. Дерзкий ты. И дерешься странно. Где научился?
— Жизнь научила, старшина.
Машина въехала в город. Одесса-мама. 1941 год.
Взгляд Виктора жадно впитывал детали через борт грузовика. Сердце сжалось. Память рисовала Одессу 2018-го, заполненную туристами и смехом. Сейчас город был другим. Суровым. Напряженным. Улица Фрунзе. Брусчатка блестела на солнце. Трамваи ходили, но окна были заклеены крест-накрест бумажными полосами. У водоразборных колонок стояли длинные очереди женщин с ведрами — воды не хватало, водокачка в Беляевке была у немцев. Но город жил. И не собирался сдаваться.
На стенах домов, прямо поверх афиш кинотеатров, висели плакаты: «Враг у ворот! Все на защиту родной Одессы!», «Смерть немецким оккупантам!». У величественного здания Оперного театра стояли противотанковые ежи, сваренные из трамвайных рельсов. На Дерибасовской, в витринах модных магазинов, вместо манекенов лежали мешки с песком.
Люди шли по улицам. Женщины в простых платочках, матросы в черных бушлатах, перепоясанные пулеметными лентами, ополченцы в гражданских пиджаках и кепках, но с винтовками за плечами. Одесситы не унывали даже на краю бездны. Обрывок разговора на остановке:
— Сёма, ты слышал? Гитлер обещал взять Одессу к обеду. Так вот, ужин уже прошел, а он таки остался голодный и без компота!
Сердце защемило от знания будущего. Октябрь. Эвакуация. Румынская оккупация. Виселицы на Александровском проспекте. Гетто. Сожженные заживо в пороховых складах. Этот солнечный, смеющийся, гордый город был обречен. И с этим ничего нельзя было сделать.
— Чего скривился? — спросил Сиротин.
— Плечо ноет. И за город обидно. Красивый он.
Высадка на Молдаванке. Старый бандитский район. Дворы-колодцы, деревянные галереи, белье на веревках, запахи жареной рыбы и помоев. Лабиринт, в котором чужак исчезнет за минуту.
— Здесь их видели последний раз, — сказал Сиротин, сверяясь с мятой бумажкой от капитана. — Улица Госпитальная. Вчера ночью пускали ракеты с крыши дома номер восемь.
— Пошли смотреть место.
Чердак старого трехэтажного дома пах пылью, сухим деревом и голубиным пометом. Паутина висела гирляндами. Осмотр слухового окна выявил след.
— Смотри.
На подоконнике, покрытом толстым слоем пыли, четкий отпечаток рифленой подошвы.
— Сапог?
— Нет. Немецкий горный ботинок. Смотри на рисунок. Это не офицерский сапог, не солдатский с гвоздями. Это каучук. Спецназ.
— Ты по следу определил? Ты следопыт, что ли?
— И по окурку.
С пола поднят расплющенный «бычок». Сигареты «Eckstein». Без фильтра. Табак золотистый, качественный, не махорка.
— Они были здесь вчера. Наблюдали.
Взгляд в пыльное окно. Отсюда порт виден как на ладони. Краны, корабли у причалов, дымы буксиров. Идеальная точка для корректировки.
— Они не дураки. Они знают, что их засекли. Они не работают с одной точки дважды. Сегодня они пойдут в другое место.
— Куда? Весь город не перекроешь.
Взгляд на крыши. Одесские крыши — это отдельный мир. Они соединяются, перетекают одна в другую, образуя целые кварталы.
— Туда, где лучший обзор на Военный мол. И откуда легко уйти, если прижмут.
Палец указал на высокое здание с башенкой через два квартала.
— Доходный дом Руссова? Там пожарная лестница сзади, во двор выходит. И чердаки сквозные.
— Идеально. Пошли. Будем ждать гостей.
Позиция на чердаке соседнего дома занята засветло. Маскировка в куче старого хлама — сломанные стулья, матрасы. Ожидание тянулось медленно. Плечо ныло, голод давал о себе знать. Стемнело. Город погрузился в плотную, осязаемую тьму. Светомаскировка была строгой — ни огонька в окнах. Патрули стреляли по любому свету без предупреждения. Только звезды и лучи зенитных прожекторов, шарящие по небу длинными белыми пальцами. Где-то далеко, со стороны моря, нарастал гул моторов. Тяжелый, нудный, вибрирующий звук. «Юнкерсы» или «Хейнкели» шли на заход.
— Тихо. Смотри.
На крыше дома напротив, у той самой башенки, мелькнула тень. Едва заметное движение на фоне чуть более светлого неба. Одна тень. Вторая. Третья.
— Трое, — выдохнул Сиротин, бесшумно снимая ППШ с предохранителя. — Вижу гадов.
— Подожди. Пусть начнут. Нам нужны доказательства. Если спугнем — уйдут.
Тени двигались бесшумно, как призраки. Они были в темных комбинезонах, сливающихся с кровлей. Профессионалы. Один из них достал ракетницу. Поднял руку вверх.
— Пора!
Рывок из слухового окна на крышу. В руке — «Вальтер».
— Halt! Hände hoch! — крик по-немецки, в расчете на эффект неожиданности.
Диверсанты обернулись мгновенно. Никакой паники. Никаких лишних движений. Тот, что с ракетницей, нырнул за кирпичную трубу. Двое других открыли огонь.
— Глушители! Сиротин, в укрытие! Это не ополченцы!
Очередь из ППШ разорвала ночную тишину, эхом отразившись от стен двора-колодца. Один из диверсантов споткнулся, схватился за бедро, но не упал, а продолжил стрелять, отходя к парапету. Ответный выстрел — дважды. Диверсант с ракетницей, который пытался перезарядиться, дернулся и упал. Осталось двое. И тут Сиротин вскрикнул. Его ППШ замолчал.
— Зацепило… — прохрипел он, сползая по наклонному скату крыши. Темное пятно расплывалось на его бедре.
— Держись!
Виктор остался один. На открытой, скользкой крыше. Против двоих профи из абвера, вооруженных бесшумным оружием, которых почти не видно в темноте. Они расходились в стороны, беря в клещи. Один заходил слева, другой справа. В небе ревели бомбардировщики, где-то внизу начали бухать зенитки, расцвечивая небо трассерами, но здесь, на высоте птичьего полета, шла своя, тихая и смертельная война. Глубокий вдох ночного воздуха. Времени на страх не было. Рывок вперед, навстречу ближайшей тени.