Витта Ред – Книга (страница 5)

Я достиг уровня. Узкий коридор. Чистые стены, линолеум. На двери в конце – глазок и кодовый замок. Она была там. Он был там. Хор замер. «…там… его кабинет… и… операционная…»

Рядом – вентиляционная решетка. Старая. «…открой… посмотри… УВИДЬ…»

Я впился пальцами. Ржавчина осыпалась. Металл поддался. Я приник к отверстию.

Комната. Часть – кабинет: большой стол из темного дерева, кожаное кресло, сейф. Часть – операционной: яркие лампы, металлический стол с ремнями, инструменты на столике – скальпели, пилы, шприцы. Стерильно, но по-деловому. И на столе…

Ира.

Она лежала на спине, пристегнутая ремнями к запястьям и лодыжкам. На ней – только больничный халат, расстегнутый. Бледная. Глаза закрыты. К лицу, груди – датчики, провода к мониторам рядом. Сердечный ритм прыгал неровно. Она не двигалась. Но я чувствовал. Не связь. Не голос. Слабый пульс жизни. Как у зверька в капкане. Эта тишина была его рук делом.

И рядом со столом, спиной ко мне, стоял он.

Рипперт.

Он был в безупречном темном костюме, галстук. Руки в тонких черных перчатках. Он не оперировал. Он осматривал. Его движения были точными, экономичными. Он поднял ее руку, посмотрел на вены, на состояние кожи. Провел пальцем в перчатке по ключице. Потом наклонился, прислушиваясь к ее дыханию стетоскопом. Его лицо было спокойно, сосредоточено. Как оценщик дорогого товара. Он смотрел не на Иру, а на мониторы. На графики, цифры.

«Экземпляр 113. Женский. Возраст: 24 года», – его голос был тихим, ровным, как диктор на бирже. Он говорил в микрофон на столе. – «Физическое состояние: хорошее. Незначительные поверхностные травмы (указывает на синяки от Мордана). Мышечный тонус удовлетворительный. Сердечно-сосудистая система: стресс, но крепкая. Печень… чистая. Почки… идеальные». Он слегка коснулся ее живота холодной перчаткой. «Репродуктивные органы… невостребованы. Потенциально премиум-сегмент для нишевых клиентов».

Он отложил стетоскоп. Взял со столика скальпель. Блеснул сталью. Не для разреза. Для демонстрации. Он поднес его к свету, проверил остроту.

«Общая оценка: высокая рентабельность. Комплектность органов: 97%. Минимальный риск отбраковки. Рекомендован к немедленной переработке. Приоритет: почки, сердце, роговицы. Вторичный набор: кожа, костная ткань».

Он повернулся, и я увидел его глаза. Холодные. Серые. Как лед. Пустые. В них не было жестокости. Только расчет. Он положил скальпель обратно и подошел к столу. Его рука в перчатке легла на лоб Иры. Холодно. Безжалостно.

«Проснись, 113», – его голос оставался ровным. – «Пора начинать. Твои части принесут пользу. И хорошую прибыль».

В этот момент она открыла глаза.

Не сразу. Веки дрогнули, поднялись медленно. Глаза Иры… огромные, полные абсолютного, леденящего ужаса и понимания. Она видела его. Видела скальпель. Видела свое отражение в блестящем корпусе лампы – бледное, привязанное. Она поняла. Конвейер. Разделка. Товар. Никаких иллюзий.

И в этот момент, сквозь стекло лампы, сквозь его заглушку, сквозь всю толщу моего безумия – она увидела меня.

Наши глаза встретились. Ее взгляд – немой ужас, мольба и… прощание? – вонзился в мой горящий глаз в щели. Она знала. Знала, что я пришел. Знала, что я едва жив, что я стал монстром. И в этом взгляде… была любовь. Искаженная ужасом, но любовь. Последняя искра ее.

Этот взгляд разорвал тишину во мне. Не голос вернулся. Вернулась связь. Волна чистого ужаса, отчаяния и этой прощальной любви ударила в меня. Я застонал. Громко. Не сдержал.

Рипперт замер. Его спина напряглась. Он медленно повернул голову. Его ледяные серые глаза устремились прямо на вентиляционную решетку. На мою щель. Он не увидел меня. Но он почувствовал. Как финансист чувствует угрозу активу.

На его лице не дрогнул ни мускул. Только в глазах мелькнула искра… раздражения. Как перед незапланированной тратой.

«Нарушение», – голос стал чуть жестче. – «Не по графику».

Он неспешно положил руку на стол. Снял одну перчатку. Потянулся к панели на стене. К тревожной кнопке? К связи?

Но из коридора донесся рев. Глухой, яростный. Знакомый рев.

Мордан.

Он шел. Чуял кровь Глеба на мне. Чуял нарушение. Его шаги грохотали по полу, приближаясь к двери.

Рипперт замер. Рука зависла над панелью. Глаза метнулись к двери, потом к решетке. Расчет. Быстрый, холодный расчет.

«Опоздал, брат», – голос Рипперта был как удар хлыста. – «Но устрани помеху. Я начинаю подготовку Экземпляра 113. Маржинальность высокая. Задержек не терпит».

Он повернулся обратно к столу, к Ире, снова беря скальпель. Ее глаза, полные ужаса, снова нашли мои. И в них уже не было прощания. Был крик. Беззвучный, разрывающий душу крик о помощи.

Дверь распахнулась с грохотом. На пороге, тяжело дыша, с лицом, искаженным яростью, стоял Мордан. Его глазки метнулись от Рипперта к Ире на столе, потом… к решетке. К моему глазу.

«БАШКА?!» – рев потряс стены. «ТЫ?! Я ЖЕ ТЕБЯ…»

Ярость перекрыла все. Он рванулся вперед, мимо Рипперта, мимо стола с Ирой, к стене. Его кулак обрушился на решетку.

Я отпрыгнул, едва избежав удара, согнувшего сталь. В руке моей сжимался обломок гитары, липкий от крови Глеба, дрожащий от новой, чудовищной ярости – моей, Хора, и ее беззвучного крика. Конвейер, холодный счетовод с скальпелем и разъяренный бык – все смешалось в кровавом танце в каменном чреве Маяка. Первая кровь была пролита на причале. Теперь пришло время кровавого дуэта с самим Морданом. И пусть стены Маяка запомнят скрежет сломанной гитары и рев Проводника.

Глава 6: Симфония Костей и Теней

Удар кулака Мордана согнул стальную решетку, как фольгу. Я откатился по линолеуму коридора, обломок гитары в руке издал предсмертный скрип перегруженных струн. В груди, где треснули ребра от волны удара, не было боли – лишь ледяное сжатие, будто невидимые щупальца тьмы стянули разломы кости. Трещины сомкнулись, порванная кожа на руке срослась за мгновение, оставив лишь рубец из запекшейся грязи и черной жижи канала. Мертвец. Я был мертвецом. И это делало меня оружием.

«НЕУЯЗВИМ!» – завопил Хор тысячами глоток. «ОН НЕ МОЖЕТ УБИТЬ ТО, ЧТО УЖЕ МЕРТВО! РАЗОРВИ ЕГО!»

Мордан вылез из вентиляционного отверстия, как разъяренный медведь. Его глазки горели дикой яростью и непониманием. «Тварь!» – зарычал он, шагая ко мне. Пол содрогнулся. – «Я тебя в канал бросил! Череп проломил! Как ты…»

Его вопрос оборвал мой ответ. Не словами. Музыкой.

Я вскинул обломок гитары. Не для удара. Для звука. Со всей ярости, боли Иры, ненависти Хора я вогнал окровавленный гриф в линолеум у своих ног.

ДЖИИИНННЬ!

Звук был не скрежетом. Это была нота. Искаженная, пронзительная, как крик раненой птицы, умноженный на сто. Вибрирующая, полная чужой боли – боли Глеба, боли утопленников, боли тех, кто кричал сейчас из гитары. Стены задрожали. Замигали лампы. Скальпели на столике Рипперта зазвенели.

Мордан вздрогнул, как от удара током. Не от физической боли. От дисгармонии, ворвавшейся в его тупой, животный мир. Он замер, лицо исказилось гримасой недоумения и первобытного страха. Звук резал его мозг.

«ИГРАЙ!» – проревел Хор. «ИГРАЙ ЕМУ ПОХОРОННЫЙ МАРШ!»

Я рванулся вперед. Не бежал – плыл тенями. Обломок гитары был моим смычком, а мир – скрипкой страданий. Я водил им по воздуху, по ржавой стене, по металлической двери кабинета.

Ш-К-Р-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е! (Скрип ржавых шлюзов)

В-И-И-И-И-И-И-З-Г! (Вой ветра в готических шпилях)

Б-У-У-У-У-У-М! (Удар грома над кладбищем)

Каждое движение рождало новый звук из кошмаров Септима. Вибрация сотрясала воздух. Тени метались по стенам, ледяные порывы рвали одежду. Гитара резонировала с болью города, вытягивая ее наружу, направляя на Мордана.

Он ревел, закрывая уши ладонями, но звук проникал сквозь кости. Он метался, его удары становились слепыми. Кулак пробил гипсокартон – я уже отпрыгнул, ведя грифом по обнажившейся арматуре.

ДЗЫЫЫНЬ! – звук колокола с затопленной колокольни ударил Мордана в висок. Он пошатнулся, из носа брызнула кровь. Сосуды в мозгу лопались от диссонанса.

«СЕЙЧАС!» – завыл Хор. «ПРИКОНЧИ! ЕГО ДУША ЗРЕЕТ ДЛЯ ХОРА!»

Я увидел шанс. Мордан стоял спиной к открытому проему лестничной клетки. Его глаза были затуманены. Я вложил в движение всю ярость. Бросил гитару, как копье, держа за гриф. Окровавленное дерево со струнами, напитанное смертью и музыкой мертвых, просвистело в воздухе.

ВЖЖЖЖУУУУХ!

Она вонзилась Мордану в пятку. Тупым концом, со всей силы. Громкий, влажный хруст – Ахиллово сухожилие.

Мордан взревел так, что задрожали стекла. От животной, всепоглощающей агонии. Он рухнул на колено, хватая руками раздробленную пятку. Его спина была открыта. У самого края пролета.

Именно в этот момент я увидел его.

Рипперт. Он не убежал. Он действовал. Пока Мордан ревел, а я метал гитару, Рипперт спокойно, с хирургической точностью, отстегнул ремни, сковывавшие Иру. Одним движением он накрыл ее больничным халатом, словно одеялом. Его лицо было каменным. Ни страха, ни спешки. Только расчет. Он подхватил Иру на руки – легко, несмотря на ее хрупкость и его аристократическую худобу. Она была не человеком. Активом. Ценным грузом.

«Нет!» – мысленный крик Иры, полный нового ужаса, ударил в меня, как нож. Ее глаза – огромные, полные слез – встретились с моими. «Леша!»

Я рванулся к ним, но было поздно. Рипперт шагнул в темный проем за тяжелой металлической дверью в глубине операционной – не туда, где кабинет, а в другую тьму. Дверь захлопнулась с глухим БУМОМ как раз в тот момент, когда моя рука коснулась холодного металла. Я услышал щелчок массивного замка.