Витта Ред – Книга (страница 4)

Ее крики в голове то стихали до прерывистых стонов, то вспыхивали с новой силой. Каждый раз, когда они усиливались, я чувствовал – сквозь связь, усиленную обломком гитары и Хором – холодное прикосновение. Перчатки? Или просто ледяные пальцы Рипперта? Я чувствовал ее отвращение, ее попытки вырваться, ее мольбы, которые он игнорировал с каменным лицом. Я чувствовал его взгляд – изучающий, оценивающий, бесстрастный. Как будто она была не человеком, а редким экспонатом.

«…он меряет… записывает…» – пронесся чей-то голос в Хоре, женский, полный незаживающей боли. «…рост… вес… смотрит зубы… слушает сердце… как скот…»

Образ всплыл ярко: Рипперт, в безупречно чистом, темном костюме, возможно, в тонких перчатках, склонившийся над Ирой. Холодный свет лампы. Стол, больше похожий на операционный. Инструменты, разложенные с хирургической точностью, но пока не для разрезания… для осмотра. И его лицо… Я не видел его ясно в переулке, но теперь Хор рисовал его: узкое, бледное, с высокими скулами, тонкими губами и глазами… Глазами, лишенными всего человеческого. Как у паука, рассматривающего попавшую в паутину муху.

Маяк "Слеза Моряка" вырос из тумана внезапно, как кость мертвого гиганта, торчащая из воды. Не настоящий маяк, а огромное, мрачное здание старой электростанции или склада, построенное на скалистом выступе в море, соединенное с городом длинным, полуразрушенным пирсом. Его очертания были угрюмыми, готическими – узкие, стрельчатые окна-бойницы, ржавые металлические фермы, похожие на ребра чудовища. На самой вершине, где когда-то мог гореть свет, теперь зияла черная пустота – как слепой глаз. От него веяло древним злом и холодом, пронизывающим кости. Вода у его основания булькала и пенилась, как будто в нее постоянно что-то сбрасывали. Запах сюда долетал другой – антисептика, смешанного с чем-то сладковато-гнилостным и… страхом. Концентрированным страхом.

«…логовище…» – зашипел Хор. «…каменное чрево… где он творит свою мерзость…»

Пирс. Длинный, шаткий, местами проваливающийся. Вода внизу черная, маслянистая. Туман здесь был гуще, холоднее. Я двинулся по нему, прижимаясь к ржавым перилам, которые могли рассыпаться в прах от прикосновения. Обломок гитары был моим талисманом, моим якорем в этом безумии. Я чувствовал ее ближе. Ее боль была почти осязаемой. Ее страх – моим дыханием.

«…он говорит с ней…» – ее мысленный шепот, полный недоумения и ужаса, прорезал шум ветра и бульканье воды. «…такие… странные слова… про музыку… про свет внутри… что он может… извлечь его… сделать вечным… что это честь…»

Музыка? Свет? Рипперт говорил с ней? Не просто издевался, а… объяснял? Это было хуже любой грубости Мордана. Это была изощренная жестокость. Он пытался оправдать то, что собирался сделать? Превратить ее в товар высшего сорта? Ее душу – в лампочку? Ярость вскипела во мне, горячее и чернее воды под пирсом.

Я был почти у конца. У массивных, ржавых ворот, вделанных в каменное основание Маяка. Они были закрыты. За ними – тьма и тишина, которая казалась громче любого шума. И ее голос… внезапно стих. Не плавно, не угасая, а резко. Как будто кто-то перерезал нить.

Тишина.

Абсолютная, оглушительная тишина в том месте моего сознания, где секунду назад бился ее страх, ее боль, ее присутствие. Только Хор продолжал свой вечный гул, но и он на мгновение смолк, насторожившись.

«Ира?» – мысленно, отчаянно позвал я. Ничего. Пустота. Хуже, чем в канале. Хуже, чем в разгромленной комнате. Это была сознательная пустота. Как будто ее выключили. Или… заглушили.

Холод, не септимский, а идущий из самых глубин ада, сковал меня. Рипперт. Что он сделал? Усыпил? Ввел что-то? Начал… извлечение? Слово Глеба – "сортировка" – зазвучало в голове с новой, невыносимой остротой.

«…тихо…» – прошелестел Хор, голоса полные внезапной настороженности и… страха? Даже мертвые боялись Рипперта. «…он знает… чует… как паук…»

«…она жива… но… спит… или…» – другой голос, незнакомый.

«…Рипперт… он может… заглушить душу… перед…» – голос Лиды, той самой девчонки с родинкой, прорезался ясно, полный леденящего ужаса воспоминаний.

Я уперся лбом в ледяную, ржавую поверхность ворот. Обломок гитары в моей руке дрожал, струны чуть звякали, издавая звук, похожий на предсмертный хрип. Моя связь с Ирой… она была оборвана. Рипперт сделал это. Намеренно. Как последний акт унижения. Как демонстрацию власти. Чтобы я знал: он владеет не только ее телом, но и самой возможностью ее почувствовать.

Ярость во мне не погасла. Она стала ледяной. Абсолютной. Белой. Как лезвие скальпеля. Я отшатнулся от ворот, окидывая взглядом мрачную громаду Маяка. Мои пальцы сжали обломок грифа так, что дерево затрещало. Кровь Глеба, липкая и темная, сочилась между пальцев.

Он думал, что выиграл? Что оборвав нить, он оставил меня в темноте? Он ошибался. Он дал мне последнюю подсказку. Эта тишина была его подписью. Его вызовом.

Хор снова загудел, набирая силу, подпитываясь моей ледяной яростью и страхом за Иру. Голоса слились в шепот, похожий на скрежет камней:

«…найди лаз… старый сток… для тел…»

«…под пирсом… вода… но ты выжил в канале… выживешь и здесь…»

«…войди… стань тенью… найди ее…»

«…и пусть он УЗНАЕТ тебя… УЗНАЕТ, что пришло его время… УЗНАЕТ ПРОВОДНИКА!»

Я повернулся от ворот. Моя цель была не здесь. Ярд влево, у самого основания скалы, где пирс встречался с каменной кладкой, вода бурлила сильнее. Темный провал, почти скрытый пеной и мусором. Сток. Труба, по которой сбрасывали "отходы" Рипперта. Ворота в его ад с черного хода.

Я подошел к краю пирса. Черная, маслянистая вода пенилась внизу. Холод от нее шел смертельный. Но я уже был не совсем жив, не так ли? Я был сосудом для Хора, орудием мести, ведомым ледяной яростью и отчаянием. Ира была там. Заглушенная. В руках холодного паука, который "сортировал" ее душу.

Я не колебался. Я шагнул в черную воду. Холод вонзился в кости, как миллион игл. Тьма сомкнулась над головой. Грязь и нечистоты пытались проникнуть в рот, в нос. Но я плыл. Ведомый Хором. Ведомый ее отсутствием. Ведомый обломком гитары, который тянул меня вниз, к темному провалу в скале, как магнит к полюсу скорби. Первая кровь была пролита. Теперь пришло время войти в логово зверя. И пусть Рипперт услышит, как его Маяк запоет похоронную песню, дирижируемую сломанной гитарой и хором мертвых душ. Его "сортировка" только что получила первого неучтенного экземпляра. Проводника.

Глава 5: Конвейер и Холодный Счет

Ледяная чернота. Давление воды, густой, как кисель из мазута и нечистот. Она впивалась в каждую рану, выжигая остатки тепла. Я плыл, вернее, меня несло течением сквозь узкую, скользкую трубу сточного коллектора. Хор в голове превратился в сплошной, оглушительный гул – рев тысячи утонувших душ. Они кричали о боли, о страхе, о гневе, сливаясь в один немыслимый диссонанс.

«…вперед… сквозь тьму…»

«…они здесь… повсюду…»

«…чуешь запах? Смерть… и деньги…»

«…БЕРЕГИСЬ КРЫС!»

Моя нога наткнулась на что-то мягкое. Раздался визг. Из темноты вырвались тени. Крысы. Большие, больные, с голой кожей в струпьях, с длинными желтыми зубами. Они питались отбросами Маяка. Питались плотью, которую сюда сбрасывали. Кинулись на меня, визжа.

Ярость Хора вспыхнула. Обломок гитары в моей руке дернулся. Я вогнал его в стену.

СКР-Р-РЕЖЕТ!

Звук ударил по ушам, по нервам. Крысы взвизгнули в панике, отпрянули, забились в щели. Я двинулся дальше. Глухое молчание Иры было дырой в реальности, хуже холода.

Свет впереди. Холодный, флуоресцентный. Туннель расширялся в затопленную камеру. Запах ударил с новой силой. Антисептик. Кровь. Гниющее мясо. И страх. Всепроникающий страх.

Я выбрался на мокрую бетонную отмель. Передо мной открылось сердце Маяка.

Огромный зал. Ржавые фермы, как ребра скелета. Но главное – конвейер. Не смерти – разделки. По одной стороне – металлические столы. На них – люди. Привязанные. Одни – еще дышали, глаза дикие от ужаса. Другие – уже пустые. Над ними – мясники. Не врачи. Бригада. В грязных фартуках, резиновых перчатках по локоть. Лица скрыты балаклавами или просто повязками. Они работали быстро, молча, с тупой эффективностью. Скальпели, пилы, ножи для разделки туш. Резали. Пинали ведра с водой. Вынимали почки, печень, сердце. Промывали в тазах с розоватой жижей. Укладывали в стерильные контейнеры, в переносные холодильники с логотипом Гробманов – стилизованной черной капли. Конвейер работал. Жизнь превращалась в упакованный товар под мертвым светом ламп. Деньги. Просто деньги.

«…скотобойня…» – застонал Хор, голоса сливаясь в рычание. «…вот где кончается путь…»

«…Лида… там… на третьем столе… перед тем как…» – голос девушки с родинкой прорезался призрачно, указывая на пустой стол с темными пятнами.

Ярость кипела, но Хор сдержал: «…не сейчас… твоя цель – ВЫШЕ… к нему… к НЕЙ…»

Моя связь с Ирой – мертвая тишина. Но Хор вел. Я видел лестницы наверх. Туда, где правил Рипперт.

Я стал тенью, скользя вдоль стены, мимо штабелей пустых контейнеров. Мертвые шептали путь: «…охранник за углом… спит…» «…камера слева… мертва…» «…лестница… вон там… скрипит…»

Подъем по ржавым лестницам – пытка. Каждый шаг, каждый скрип. Но я поднимался. Воздух стал чище, холоднее. Запах крови и антисептика сменился другим – дорогим табаком, кожей и… воздухом от кондиционера. Запах Рипперта.