Витта Ред – Книга (страница 3)

Ссылка горела на стене, как клеймо моего нового «я». Я не выживший. Я – та самая Стальная Песня: https://youtube.com/shorts/z3__Hs5mQOg?si=yuMs7xaCuYdGYCPf

Доки «Черных Слез» были входом в преисподнюю Септима. Гигантские, ржавые скелеты судов, вросшие в гнилую воду канала. Запах рыбы сменился смрадом мазута, гниющей древесины и… чем-то сладковато-тошнотворным, витавшим вокруг одного из заброшенных складов. Их склад. Хор зашелся в ненавистном шепоте: «…там… заперты… как скот… ждут ножа…»

Именно там, под навесом, освещенным тусклым, мерцающим фонарем, маячила фигура. Глеб. Человек-гора, хотя и поменьше Мордана. Плечи, как у быка, шея, вливавшаяся в туловище без намека на талию. Лицо – сплошные бугры синяков и шрамов, маленькие свиные глазки, тупо вглядывающиеся в туман. В руке – тяжелая дубинка с шипами, свисающая, как продолжение его кулака. Он прислонился к ржавому контейнеру, жуя что-то, его дыхание клубилось паром в холодном воздухе. Рядом валялись пустые бутылки из-под дешевого самогона.

«…мозги пьяные… тупой как пробка… но сильный… как бык…» – пронеслось в Хоре, сопровождаемое вспышками чужой боли – ударов этой дубинкой, криков, хруста костей. Глеб был стражем ворот. Первым камнем на моем пути. И первым долгом Хора.

Я вышел из тумана. Не прячась. Медленно. Шаркая ногами по скользким доскам причала. Моя фигура, закутанная в грязное, рваное пальто, с лицом, скрытым тенями капюшона и синяками, должна была казаться призраком или пьяным бродягой.

Глеб насторожился. Оттолкнулся от контейнера, тяжело вставая во весь рост. Дубинка приподнялась.

«Эй! Козел!» – его голос был хриплым, как скрип ржавых петель. – «Шляешься не по делу? Это частная территория! Проваливай, пока цел!»

Я не ответил. Продолжал идти. Шаг за шагом. Сжимая обломок грифа. Хор в голове завыл громче, настойчивее: «…его кровь… его боль… ОТДАЙ НАМ…»

«Ты глухой, урод?» – Глеб шагнул навстречу, его тупое лицо исказилось раздражением. – «Я щас тебя…»

Он не договорил. Его свиные глазки сузились, вглядываясь. Пьяный мозг медленно соображал. Он узнал лицо? Или просто почувствовал что-то неправильное? Нечеловеческое? Он видел, как меня сбросили в канал. Видел работу Мордана.

«Ты…» – он пробурчал, замедляя шаг. – «Ты же… тот музыкант? Башка? Мор тебя…»

«…МОР!» – имя, как кнут, ударило по Хору и по мне. Вспышка ее крика – «Нет!» – слилась с их ревом. Я рванул вперед.

Глеб был силен, но медлителен и пьян. Он замахнулся дубинкой, мощно, но предсказуемо. Я не уворачивался. Я впустил удар. Дерево с шипами обрушилось мне на плечо. Хруст. Боль, острая и жгучая, пронзила тело. Но это была моя боль. Знакомая. Ничто по сравнению с ее стоном в голове. Ничто по сравнению с яростью Хора.

Я не отлетел. Я впитал удар. И пока он был в замешательстве, что его жертва не упала, я вонзил обломок грифа ему в бедро. Не лезвием – его не было. Тупым, сломанным концом. Со всей силой отчаяния и ненависти, подпитанной мертвыми.

Рык Глеба был нечеловеческим. Больше от ярости, чем от боли. Он рванулся, пытаясь схватить меня, но я, гибкий как тень, несмотря на сломанные ребра, проскользнул под его рукой. Хор направлял мои движения, как кукловод нити. «…левое колено… уязвимо… старая травма…»

Мой сапог (не мой, чужой, подобранный по пути) со всей силы врезался ему сбоку в коленную чашечку. Раздался приглушенный, влажный хруст. Глеб рухнул на одно колено с ревом, больше похожим на мычание. Дубинка выпала из ослабевшей руки.

Я не дал ему опомниться. Снова обломок грифа. В шею? Нет. В руку. В плечо. Удары были не смертельными. Они были калечащими. Они были медленными. Как учил Хор. Как требовали их воспоминания о его жестокости. Каждый удар – ответ на чью-то боль. На чей-то страх. На чью-то смерть.

«Сука! Тварь!» – Глеб захлебывался кровью и злобой, пытаясь ползком отползти к контейнеру. – «Мор тебя… Мор тебя добьет! Рип придумает…»

Рип. Имя зажгло новый виток ярости. Я наступил ему на спину, придавив к грязным доскам. Его лицо уткнулось в лужу масла и воды. Он захлебнулся.

«Где Рипперт?» – мой голос был скрипом ржавой двери. Не мой. Голос Хора. Голос Проводника. «Куда он взял ее?»

Глеб булькал, пытаясь вырваться. Я усилил давление. Сломанное ребро под моей ногой хрустнуло снова. Его вопль был музыкой для Хора.

«Маяк!» – выдохнул он, захлебываясь. – «В… в Маяке! Рипперт… он там! Он распоряжается!»

«Распоряжается?» – холодная ярость затопила меня. Я наклонился ниже. «Чем?»

Глеб замолчал. Его пьяные мозги пытались сообразить, что можно сказать. Хор не дал ему времени. «…спроси про Лиду… про девчонку с родинкой…»

«Лида,» – прошипел я. Имя, всплывшее из Хора, как осколок чужой памяти. «Рыжая. Родинка на щеке. Где она?»

Ужас, чистый и животный, мелькнул в его глазах. Сильнее боли. «Я… я не…»

Я ударил его обломком грифа по руке. Той, что тянулась к упавшей дубинке. Кость хрустнула.

«АААРГХ! В контейнере!» – завопил он. – «Они в контейнерах! Ждут… ждут отправки! Рипперт… он сортирует! Здоровых – на… на части! Кто похуже… Мору… для забавы… или на опыты…»

Картина, нарисованная его словами и образами из Хора, ударила с такой силой, что мир потемнел. Отправка. На части. Сортирует. Для забавы. Это не просто бизнес. Это индустрия смерти, где Рипперт – холодный, расчетливый инженер, а Мордан – тупое, жестокое орудие. Ира… Ира была не просто жертвой насилия. Она была товаром. И Рипперт, этот садист в костюме, решал ее судьбу прямо сейчас. Сортирует.

Волна тошноты и ярости захлестнула меня. Хор взревел, требуя завершения. Я поднял окровавленный обломок грифа. Глеб увидел смерть в моем единственном горящем глазу.

«Нет! Пожалуйста! Я… я все сказал! Рипперт… он сейчас там! В Маяке! С ней! Он… он любит смотреть сначала… когда Мор… или сам… перед тем как…» – его слова слились в нечленораздельный вопль ужаса.

Его последние слова про Рипперта – «любит смотреть… сам…» – стали искрой в бочке пороха. Я не видел удара. Я почувствовал его. Рука с обломком гитары опустилась сама, ведомая яростью Хора и моей собственной, черной, как смоль Септима. Не острый конец. Тупой, тяжелый обломок дерева с торчащими, как нервы, струнами. Прямо в висок.

Удар был тупым, влажным. Голова Глеба дернулась и безжизненно упала на доски. Хор взвыл – не триумфально, а жадно. Я почувствовал, как что-то – слабое, грязное, испуганное – вырвалось из его тела и втянулось в меня, как в воронку. Еще один голос присоединился к хору. Голос Глеба. Его страх, его боль, его тупая жестокость – теперь часть симфонии мертвых. Его сила, грубая и животная, потекла по моим сломанным сосудам, притупляя боль в ребрах, наполняя мышцы липкой, чужой энергией.

Я стоял над телом, тяжело дыша. Первая кровь. Не моя. Его. Она темной лужей растекалась по грязным доскам, смешиваясь с мазутом. Обломок гитары в моей руке был тяжел от крови и чего-то еще… чего-то темного, что он вобрал. Первая нота мести была сыграна. Фальшиво. Кроваво.

«…хорошо… начало…» – прошептал Хор, голоса сливаясь в удовлетворенный гул. «…но это пес… а хозяева… в Маяке…»

И тут ее голос, слабый, как последний вздох, но пронзительный от нового, острого ужаса, разрезал все: «…он здесь… Рипперт… он смотрит… о Боже… его руки… холодные… Леша… боюсь…»

Глава 4: Холодная Сортировка Рипперта

Туман на причале сгустился, впитывая теплый пар, поднимавшийся от еще теплого тела Глеба и его темной, растекающейся крови. Запах – медный, сладковато-тошнотворный, смешанный с мазутом и гнилью канала – въелся в ноздри, стал частью меня. Частью Проводника. Сила Глеба, грубая и тупая, как удар кувалды, медленно растекалась по сломанным сосудам. Боль в ребрах притупилась, заменившись липким, чужим жаром. Его страх, его последний вопль – теперь вечный шепот в Хоре, сливающийся с другими. «…не хотел… Мор заставил… прости…» – лгал его голос, но Хор гнал его прочь, оставляя лишь ярость и потребность в следующей жертве.

«…Маяк… к Маяку…» – гул мертвых нарастал, как приливная волна. «…Рипперт там… с ней… СЕЙЧАС!»

Но громче всех, пронзительнее, острее ножа – ее голос. Ира. Тонкая нить агонии внезапно превратилась в крик. Немой, разрывающийся изнутри, но оглушительный в моей черепной коробке.

«НЕТ! ОН ЗДЕСЬ! ЕГО РУКИ… ХОЛОДНЫЕ! ЛЕША! БОЮСЬ! НЕ ДОТРАГИВАЙСЯ!»

Визг мысленный, полный такого первобытного, чистого ужаса, что я чуть не рухнул на колени рядом с трупом Глеба. Обломок гитары в моей руке дрогнул, струны, обвитые запекшейся кровью, издали жалобный, дребезжащий звук. Не музыка. Крик души инструмента. Он впитал смерть Глеба, и теперь дрожал, резонируя с ужасом Иры.

«Вставай!» – рявкнул Хор тысячами глоток. «Он трогает ее! Рипперт! Он начинает СОРТИРОВКУ!»

Слово «сортировка», произнесенное голосом Глеба в Хоре, обрело новый, леденящий смысл. Это не просто отбор товара. Это ритуал. Ритуал холодного, расчетливого насилия. Рипперт не просто торгует органами. Он наслаждается процессом обесчеловечивания. Он смотрит. Он трогает. Он решает судьбу с хладнокровием мясника, разделывающего тушу. И он был сейчас с Ирой.

Я рванулся вперед, гонимый ее криком и яростью Хора. Доки остались позади. Туманные улицы Септима тянулись, как лабиринт из гниющего камня и ржавого железа. Хор стал моим компасом. Они вели меня кратчайшим путем – не по людным (если это слово применимо к Септиму) улицам, а по переулкам-щелям, где стены домов почти смыкались, а под ногами хлюпала вечная грязь. Они показывали ловушки – провалы в мостовой, завалы мусора, где могли прятаться крысы размером с кошку. Они глушили мою собственную боль, заменяя ее жгучей энергией мести и леденящим страхом за Иру.