Виталий Воронцов – Та, кем я стал: Драконья кровь. Том 1 (страница 2)

— Иди. Увидишь.

Пустота дрогнула. Где-то далеко, или близко, или внутри него — он не понял — загорелась точка. Свет. Не тот, что он видел над собой, когда лежал на камнях. Другой. Живой. Теплый.

Он потянулся к нему. Или его потянули. Он не знал.

Последнее, что он услышал, было не голосом, не звуком. Это было ощущение. Как если бы кто-то очень старый и очень усталый посмотрел на него и подумал: «Ну посмотрим, что из тебя выйдет на этот раз».

А потом был свет.

Следующее, что он осознал — его куда-то несут.

Он был маленьким. Очень маленьким. Руки, которые держали его, были огромными, мягкими, пахли молоком и чем-то травяным. Он не мог повернуть голову. Не мог поднять руку. Не мог даже крикнуть, потому что вместо голоса изо рта выходил тонкий, беспомощный звук, который он никогда раньше не издавал.

— Миранна... — прошептала женщина над ним. Голос усталый, низкий, но в нем была та же сила, что в руках, которые его держали. — Ты так долго ждала. Наконец-то.

Миранна? — подумал он. Кто такая Миранна?

Он попытался сказать: «Я Марк». Но изо рта вышло: «Уа».

Женщина улыбнулась. Он видел ее лицо — размытое, нечеткое, глаза мокрые, губы дрожат. Она смотрела на него так, как смотрели на него только раз в жизни — когда он был настолько маленьким, что ничего не помнил.

Нет, — подумал он. Нет, нет, нет.

Он попытался пошевелить рукой. Рука шевельнулась — маленькая, розовая, с крошечными пальцами, которые сжимались в кулак сами собой, без его воли.

Она что, издевается?

Свет в комнате был теплым, масляным. За окном — вечер, сумерки, и где-то вдали — горы. Он видел их краем глаза, когда его несли к колыбели. Темные, зубчатые, с белыми шапками на вершинах. Красивые.

Он хотел заорать. Он хотел вскочить. Он хотел...

Женщина опустила его в колыбель. Ткань была мягкой, пахла лавандой. Он лежал на спине и смотрел в потолок — деревянный, с резными балками, по которым бежали тени от камина.

Я — младенец, — подумал он. Я — девочка. Я — в другом мире. И меня назвали Миранной.

Он закрыл глаза.

Где-то вдалеке, за горами, за сумерками, за этим новым, незнакомым миром, ему почудился тихий смех. Или не смех. Просто ветер.

«Ну посмотрим», — сказал ему этот ветер. И замолк.

Миранна лежала в колыбели и плакала. Не от боли, не от страха. От бессилия. Потому что впервые в жизни она поняла: она ничего не может изменить. Она даже не может объяснить, кто она.

А над колыбелью склонилась женщина — та, которую теперь следовало называть матерью — и запела тихую песню о звездах, которые падают в горы, чтобы потом взойти над долиной.

Миранна уснула под эту песню. И во сне она снова была Марком. Стоял на пустой площади, смотрел в серое небо и чувствовал, как из бока торчит древко. Но боли не было. Было только удивление: «Зачем я это сделал?»

Ответа он не получил.

Глава 2. Та, что должна молчать

Быть ребенком — унизительно.

Марк понял это на третьем году жизни в теле Миранны. Он уже умел ходить — нет, не так. Он научился ходить. Снова. После того как год ползал на четвереньках, после того как падал, вставал, падал снова, а няньки ахали и хлопали в ладоши: «Смотрите, наша принцесса пошла!»

Принцесса. Он плевался этим словом внутри, но снаружи только улыбался — потому что если ты в три года не улыбаешься, когда от тебя ждут улыбки, взрослые начинают шептаться. Он быстро научился улыбаться.

А еще — терпеть, когда его раздевают. Когда моют. Когда меняют пеленки, хотя он помнил, что такое не просить помощи. Он помнил, как сам ходил в сортир в грязных портовых кабаках, как сам перевязывал себе раны, как сам отвечал за свою шкуру. А теперь он не мог даже вытереть себе нос без чужой руки.

«Сопливая», — думал он, глядя на свое отражение в полированной крышке шкатулки. Лицо было чужим. Круглое, пухлое, с большими глазами, из которых вечно текло. Волосы светлые, тонкие, нянька заплетала их в косички, а он сидел и терпел, сжимая кулаки под столом.

Он не плакал. Никогда. Даже когда падал, разбивая коленки в кровь. Даже когда его впервые поставили в угол за то, что он посмел сказать отцу: «Я не хочу есть эту кашу». Он не плакал. Потому что Марк не плакал. Марк терпел. Марк всегда терпел.

А потом он увидел зеркало.

Настоящее. Не крышку шкатулки, не блестящий поднос. Огромное, в полный рост, в тяжелой резной раме — мать привела его в свою опочивальню, чтобы показать новое платье.

Миранна стояла перед зеркалом. Круглое лицо. Светлые косички. Синее платье с кружевами, которое делало ее похожей на фарфоровую куклу. Она подняла руку — и кукла подняла руку. Она улыбнулась — и кукла улыбнулась.

Марк смотрел на это лицо и не узнавал себя. Он искал в этих глазах что-то свое — тот взгляд, которым он смотрел на мир, когда был мужчиной. Не нашел. Только голубые глаза девочки, которая смотрела на него с той стороны стекла.

«Это я», — подумал он. И впервые за три года заплакал. Не от боли. От бессилия.

Мать подхватила его на руки, зашептала: «Что с тобой, Миранна? Испугалась? Это же просто зеркало, глупенькая». Она прижимала его к груди, пахнущей лавандой и молоком, а он ненавидел ее за эту ласку, за эту заботу, за то, что она не понимала: он не испугался. Он потерял себя.

Но потом он перестал плакать. Вытер нос рукавом. И с тех пор в зеркала не смотрел.

В этом замке было много книг.

Марк узнал об этом случайно. Он бродил по коридорам — точнее, учился бродить, потому что ноги в три года были короткими, а коридоры длинными. Он зашел за какую-то дверь, потом за другую, потом оказался в узкой винтовой лестнице, которая пахла пылью и старым пергаментом.

Библиотека была круглой, с высоким потолком, уходящим в темноту. Книги стояли на полках от пола до самого верха — кожаные корешки, золотые тиснения, замки, которые поблескивали в свете узких окон. Марк замер на пороге, забыв дышать.

Он никогда не был начитанным. В той жизни он умел читать — ровно настолько, чтобы разобрать цены на товары, имена на контрактах да названия улиц. Книги были для других. Для богатых. Для ученых. Для тех, у кого есть время и деньги.

Теперь он стоял в центре библиотеки, которая принадлежала его отцу. Или не его — отцу Миранны. Лорду Эдрику Вантору, владетелю Северной Марки, человеку, которого Марк боялся и ненавидел одинаково сильно.

Лорд Эдрик был высок, сух, с сединой в темных волосах и холодными глазами, которые смотрели на дочь так, будто оценивали товар на рынке. Марк видел этот взгляд. Он сам так смотрел на женщин. Теперь взгляд отца падал на него, и ему хотелось сжаться, стать маленькой, невидимой.

Отец почти не разговаривал с Миранной. Только здоровался за завтраком, изредка кивал, когда она правильно отвечала на приветствия гостей. И иногда — смотрел. Тем самым взглядом.

«Вырастет — выдам замуж», — сказал он однажды матери, когда Миранна была в соседней комнате и, казалось бы, не могла слышать. Марк услышал. И запомнил.

Ей было три года, когда она впервые услышала о магии.

Она сидела в углу гостиной, играя с деревянными кубиками, которые ненавидела, потому что они были для маленьких, а она — нет. Мать принимала гостя — высокого мужчину в синем плаще, с жезлом на поясе.

Маг. Марк сразу понял это по жезлу, по манере держаться, по тому, как слуги кланялись ему ниже, чем отцу. Он замер, не поднимая головы, но слушая.

— Дары пробуждаются не раньше семи лет, — говорил маг, потягивая вино. — Но задатки можно заметить и раньше. Если дитя тянется к огню, если с ним говорят звери, если оно видит то, чего нет...

— Моя дочь не проявила ничего, — сказал отец. Голос холодный, отрезающий. — Мы не будем ее проверять. В нашем роду магии не было.

— Но если дар есть...

— Если дар есть, — отец поставил кубок на стол с глухим стуком, — я отправлю ее в Академию. А мне нужна не магесса, а наследница. Земли, брак, союзы. Магия здесь лишняя.

Маг замолчал. Мать опустила глаза. А Марк сидел в углу, сжимая деревянный кубик так, что пальцы побелели.

Магия.

В той жизни магии не было. Только грязь, сталь и чужие деньги. А здесь — магия. Огромный мир, который открывался перед ним, если... если он не родился не в том теле.

Он ждал. Три дня. Пять. Неделю. А потом за завтраком, когда отец, как обычно, просматривал бумаги, а мать наливала чай, Миранна вдруг сказала:

— Я хочу быть магом.

Тишина. Мать замерла с чайником в руках. Отец медленно поднял глаза.

— Что ты сказала?

— Магом, — повторила Миранна. Голос был тонким, детским, но внутри Марк вложил в эти слова всю свою взрослую волю. — Я хочу учиться магии.

Отец отложил бумаги. Сложил руки на столе. Посмотрел на дочь тем самым взглядом — холодным, оценивающим, как на провинившуюся собаку.

— Ты рождена для другого, — сказал он. Спокойно. Без злости. Без жалости. Как факт. — Ты дочь Северной Марки. Ты выйдешь замуж за того, кого выберу я. Ты родишь наследников. Ты будешь хранить очаг. Это твое предназначение. Не магия. Не меч. Не свобода.

Он взял чашку, отпил чай, поморщился — остыл.