Виталий Воронцов – Та, кем я стал: Драконья кровь. Том 1 (страница 1)
Виталий Воронцов
Та, кем я стал: Драконья кровь. Том 1
Глава 1. Смерть, которой не ждали
Город пах гарью за три квартала до того, как Марк увидел огонь.
Запах знакомый, почти родной — так пахнет чужая беда, когда ты проходишь мимо. Он шел по улице, сунув руки в карманы, и чувствовал этот запах ноздрями, но не головой. Голова была занята другим: где переночевать, у кого перехватить пару монет, не нарываться на патруль.
Наемники с севера. Говорят, их нанял соседний барон, говорят, они просто сорвались с цепи, говорят — да какая разница. Города на границе горят часто. Марк знал это правило: не твое дело — не твой огонь.
Он почти свернул в переулок, когда услышал крик.
Женский. Не тот крик, который ставят в театре — грудной, красивый, с надрывом. Этот был уродливый. С хрипом, с кашлем, с чем-то звериным, что не умеет складываться в слова. Она не кричала "помогите". Она кричала так, как кричат, когда теряют единственное, что держит в этом мире.
Марк остановился.
Он не хотел оборачиваться. Не хотел видеть. Восемнадцать лет на окраинах научили его одному: если ты видишь чужую беду, ты либо становишься частью беды, либо частью похорон. Лучше не смотреть.
Но он посмотрел.
Площадь была завалена обломками телеги. Рассыпанная мука смешалась с грязью, примятая копытами. И посреди этого — женщина. Не красавица, не юная. Лицо опухшее от слез, платье разорвано, на щеке — свежая ссадина. Она стояла на коленях в грязи и прижимала к груди что-то маленькое, закутанное в серое тряпье. Ребенок. Молчит. Или не умеет еще плакать, или уже накричался.
А перед ней — всадник.
Лошадь чужая, крупная, северной породы. На всаднике форма, которой Марк не знал, но узнал бы из тысячи: та форма, что носят люди, которым платят за чужую кровь. Копье в руке — длинное, тяжелое, с тусклым наконечником, который уже не блестит, потому что прошел не одну рубаху.
Всадник не торопился. Он смотрел на женщину сверху вниз, как смотрят на мышь, которая забилась в угол. Не зло. Скучно. Деловая необходимость.
— Отойди, — сказал он. Голос ровный, будто не ей, а сам себе. — Не трону.
Женщина не ответила. Она стояла на коленях в грязи, прижимая к груди серое тряпье. Ребенок не плакал. Только маленькая рука торчала из тряпья — кулачок, бледный, с крошечными пальцами, которые судорожно сжимали край пеленки.
— Отойди, — повторил всадник. Спокойно. Почти вежливо. — Я не трону тебя.
Она поняла.
Не сразу. Сначала в ее глазах мелькнула надежда — он сказал «не трону», может, пропустит, может, сжалится. А потом до нее дошло. Он сказал «отойди». Не «отойдите». Ей. Одной. От ребенка.
Она не отодвинулась. Не отползла. Она прижала ребенка к себе так, что костяшки пальцев побелели.
— Не трону, — повторил всадник. И в голосе его появилось раздражение. Не жестокость. Именно раздражение — как у человека, который делает работу, от которой устал еще до того, как начал. — Отойди, баба. Не твое дело.
Ребенок шевельнулся в тряпье. Тихо всхлипнул — не заплакал, просто вздохнул часто-часто, прижимаясь к матери. Она качнулась вперед, как будто хотела закрыть его собой целиком, всем телом, вросла коленями в грязь, в осколки, в рассыпанную муку, которая теперь казалась снегом.
Она не отошла.
Марк не знал, что эта женщина — не мать.
Она была нянькой. Двадцать лет назад ее подобрали на пороге замка — голодную, грязную, с синими губами. Отмыли, накормили, дали имя. Она не помнила, как ее звали до того. Не хотела помнить.
А потом родилась девочка. Маленькая, сморщенная, с кулачками, которые сжимались так же, как сейчас этот кулачок на сером тряпье. Она нянчила ее, качала, пела песни, которых не пела никому. Когда девочка подросла, она учила ее не бояться темноты. Когда пришли чужие, она схватила ее и побежала.
Господа остались в замке. Господа всегда остаются. А она бежала, пока хватало сил. А потом силы кончились, и остались только колени в грязи и этот кулачок, который сжимал край пеленки.
Господа когда-то вытащили ее из грязи. Теперь она не могла отдать их дочь обратно в ту же грязь.
Всадник вздохнул. Перехватил копье поудобнее. Наконечник блеснул — тускло, без радости.
— Ну, — сказал он. И больше ничего.
Она не зажмурилась. Не отвела взгляд. Она смотрела на ребенка. На эту маленькую руку, на кулачок, на край пеленки. И, может быть, в последний раз думала о том, как сегодня утром, когда еще не было дыма, когда еще можно было дышать полной грудью, она заворачивала ее в это серое тряпье — то самое, в котором когда-то принесли ее саму. Заворачивала, чтобы унести. Чтобы спасти. Чтобы не отдать.
Копье пошло вниз.
Марк не думал. Он побежал.
Он не думал: «Надо спасти». Он думал: «Я не могу смотреть». Не успел. Тело рвануло раньше, чем голова успела сказать: «Ты с ума сошел, это не твое дело, это верная смерть, ты же всегда проходил мимо, всегда, всегда...»
Ноги сами знали, что делать. Восемнадцать лет грязных улиц, пьяных драк, чужих ножей и своих сломанных ребер — не зря. Он ушел с линии удара, нырнул под лошадиную морду, ударил плечом в лошадиный бок, а рукой — всаднику в поясницу. Грязный прием, которому не учат в академиях. Но работающий.
Лошадь шарахнулась. Всадник дернулся, выпустил копье, оно ушло в сторону — мимо женщины, мимо ребенка, вонзилось в обломки телеги с глухим деревянным звуком.
Женщина вскочила. Марк не видел, как она побежала — мелькнуло серое тряпье, и всё. Он лежал на камнях и смотрел в небо.
Боль пришла не сразу. Сначала было просто странно — он лежал на спине, а дышать было почему-то трудно. Потом он опустил взгляд и увидел древко. Оно торчало из его бока, чуть ниже ребер, сломанное, но еще крепкое. Всадник успел. Или лошадь. Или сам налетел.
Теперь не важно.
Марк лежал на булыжниках, которые еще хранили тепло ушедшего дня, и смотрел в небо. Оно было серым, низким, с одной рваной прорехой, где пробивался бледный вечерний свет. Где-то далеко кричали. Где-то близко трещало пламя. А здесь, над ним, было тихо.
Он подумал, что надо бы позвать кого-то. Или попытаться вытащить древко. Или хотя бы перевернуться на бок, чтобы не захлебнуться кровью. Но руки не слушались. Ноги не слушались. Только глаза еще видели серое небо и эту одну прореху, где свет был похож на узкий нож.
Женщина убежала. С ребенком. Успела. Жива.
Он вдруг усмехнулся. Или хотел усмехнуться. Он не знал. Он думал о том, что никогда не был героем. Никогда не лез в чужие дела. Никогда не спасал. А тут — на тебе. Последний дурацкий поступок, и стоило оно того? Баба с детенышем, которых он даже не разглядел толком. Не мать даже — так, нянька. Спасла чужую кровь. А он спас ее.
Зачем?
«Ну и дурак же я», — подумал он. И это была его последняя мысль.
Тьма пришла не сразу. Сначала небо начало меркнуть по краям, будто кто-то задвигал шторы от горизонта к центру. Потом исчез звук. Не постепенно — разом. Будто кто-то выключил мир. А потом исчезло и тело. Не боль, не холод, не тяжесть — просто ничего.
Марк остался в пустоте. Он не чувствовал себя. Не слышал себя. Но он был. Мысль без головы, без голоса, без формы. Это было странно, но не страшно. Страху нужно тело.
Он не знал, сколько прошло. Миг. Вечность. В пустоте нет времени.
— Твой поступок был замечен.
Слова не прозвучали. Они случились. Как будто кто-то раскрыл книгу у него внутри, и он прочитал строку, не открывая глаз, не шевеля губами.
— Я не... — попытался он сказать, но понял, что говорит. Слова возникали сами, без рта, без горла, и тут же исчезали в пустоте. — Я просто... не думал.
— Не важно, что ты думал.
Теперь он увидел Ее. Не глазами — глаз не было. Но Она была. Не старуха с косой, не дева в белом, не огонь и не свет. Она была как... пауза. Как то, что остается, когда убираешь все лишнее. Лицо, которое он забудет через секунду после того, как перестанет на него смотреть. Голос, у которого нет возраста.
— Ты спас две жизни ценой своей. Это редкость.
— Я не хотел спасать, — ответил Марк. И удивился своей честности. — Я просто... не хотел смотреть.
— Это и есть поступок. Не тот, который планируют. А тот, который делают, когда нет времени на мысли.
Тишина. Пустота. Но теперь в ней было что-то еще. Ожидание.
— Ты заслужил награду, — сказала Она. — Я даю тебе второй шанс.
Марк не поверил. Не мог поверить. Второй шанс — это для героев из песен, для тех, кто с детства знает, что умрет красиво. А он — грязный наемник, который воровал, дрался, спал с чужими женами и ни разу не помолился ни одному богу.
— Какой... — начал он.
— В мире, где есть меч и магия. Где летают драконы и под землей спят древние тайны. Ты читал о таких в детстве. Помнишь?
Он помнил. Истории, которые рассказывал старый пьяница в портовых тавернах. О героях, которые спускались в подземелья, о мечах, которые сами выбирают хозяина, о драконах, чья чешуя светится в темноте. Он засыпал под эти истории, когда был маленьким. Потом вырос и забыл.
— Я согласен, — сказал он. Быстро. Слишком быстро. Но кто бы отказался?
— Я не спрашиваю, кем ты хочешь быть, — сказала Она, и в голосе, лишенном интонаций, Марку почудилась усмешка. — Я даю то, что тебе нужно.
— Но...