Виталий Волков – Кабул – Донбасс (страница 7)

– А Балашов сейчас с немкой. Это ведь не о прошлом, а о сейчас?

– Ну и что, я тоже был с немкой, – рассеянно ответил Логинов. Он, конечно, заметил перемену, произошедшую в своей визави. «Зря спросил про дочь. Похоже, не ошибся. Уже проблемы. Но что же, я же предложил не в монастырь ее отправить, а помощь. Значит, не нужна помощь от меня. Кто-то у нее есть. Кто? На что тебе это знать? А на что тебе знать, что Балашов – с немкой?» Перед внутренним взглядом возник Афганистан. Афганистан был весь заключен между горами. А между ними – озеро. Вода в нем лежала ровнехонько, как лед на катке. Вода синяя, как его рубаха. И тихо. Птица крылом не хлопнет. С чего вспомнилось? Бог ведает. Влить в себя такую воду, и станешь чище, лучше. Так казалось. Так и сейчас кажется. Значит, все еще хочется стать лучше? Или богом? Нет, все-таки лучше, а не богом. И ничего тогда такого страшного нет, что он предложил помощь. И на нет суда нет, пьем, едим и расходимся по казармам… Тоже мы не пальцем деланные.

– Володя, значит, все же о прошлом? Заметь, «был» не я произнесла и употребила.

Логинов кивнул. Да, его косяк. Он хлопнул рюмку, крякнул, закусил рукавом, нарочито грубо.

– Виноват, исправлюсь. «Был» больше не будет. Не употреблю. Зато я знаю, зачем знакомить твою с моим. Я скажу, а ты сама перевари.

– Любопытно послушать. Валяй, Логино-фэ-фэ.

– Сварю. Мой меньше других подвержен деградации. Не потому, что он из золота или из платины, но в силу объективных причин таким получился. Прошел обработку различными средами – щелочью, кислотой, свободой, необходимостью, страстью и даже безразличием. Жизнь с отцом без матери, а отца ты знаешь. Или как раз не знаешь. Ты же не поверила бы, что Логино-фэ-фэ будет сам и один воспитывать сына, верно? А вот ты можешь мне уверенно, не кривя душой, сказать, что вам с Балашовым удалось ей привить иммунитет к общеевропейской пресловутой деградации? Оно ведь здесь, в КГБ, тоже есть, только тут она более хитровыстроенная, что ли. С поправкой на особенности так называемой интеллигенции. Извини, я вчера как твою увидел, так понял – ее либо к «снежинкам»[13] прибьет, либо, наоборот, к совсем отбитым.

– Не знала, что ты стал специалистом по детской психологии. Или у твоего сына мать – педагог?

Владимир не ответил и усугубил это нарочитым вниманием к палтусу. Маша не осталась в долгу. Но не ушла.

– А ты Балашова почитываешь, да? Ну, раз знаешь про «снежинок»… У него год назад вышел рассказ Schnee, как раз о школьнице, как она из Москвы летит в Дюссельдорф и мечтает о безоблачной жизни там…

– Почитаю, – буркнул Логинов, всем видом давая понять, что его рассказ Балашова мало интересует. Именно поэтому Маша принялась за пересказ сюжета. «Ничего, потерпишь. Тоже мне, знаток молодежи выискался. Как был аллесбессервиссером[14], так и остался. С одного взгляда нашу Катю он просканировал»…

– Я же сказал – сам почитаю. На слух-то он не очень, наш прозаик.

– Ревнуешь? Зря. Твое дело – это теперь в детях разбираться. А он пишет. Известный такой, в KiWi[15] на немецком издают. Мастер рассказа о незначительных явлениях и разнообразии малозаметного. Это не я придумала, чтобы тебя подразнить, хотя ты ведь и не ревнуешь совсем… Это так о нем критика пишет. Кстати, та самая критика, с которой он живет. Хотя отец он был хороший и Кате много чего дал.

– А чего же ты ее забрала?

– А я мать хорошая. Может быть, литагент из меня и не очень, а с воспитанием справляюсь. И никаких трагедий. А у тебя как?

– Мы с Мироновым на пару его едва в Толстые не вытолкали пинками, а он опять на мелочевку упал. Мне жаль. Тут не к чему ревновать, – снова уклонился Логинов, но уже с ответным ударом. Ударил и пожалел об этом. Снова сам свой завет нарушил, опять по прошлому залепил. Или не прошлое для нее Балашов? Тогда тем паче, зря. По особому блеску в зрачках Войтович Владимир догадался, что она вот-вот встанет и уйдет. Вспомнил он этот блеск. Ну что сделаешь, от памяти не спрятаться, как не скрыться от осени. И тогда само собой из него выскочило действительно странное действие. Он резко выбросил руку, захватил двумя пальцами Машину рюмку, полную под край. Рюмка от него далеко, и, чтобы коснуться ее, другому пришлось бы приподняться. Мцыри с изумлением наблюдал за тем, как диковинный клиент, даже не сдвинув стула, подхватил пальцами емкость и, не потревожив гладь жидкости, донес до своего рта и вылил туда. Цирк! Мцыри снова подскочил и наполнил. Заглянул мужчине в глаза. Не нашел чего-то иного, чем снова повторить про шефа.

Войтович тоже была поражена. Она как завороженная проследила за пришествием и за ровным, как ход луны, возвращением логиновской ладони. «Все-таки он не просто странный, а необычный, этот мужчина», – строго напомнила себе, словно осудив за холодность к нему. Это ведь она, а не какая-то другая женщина, сейчас здесь с ним. Здесь и сейчас. Необычный мужчина – ее друг. А она игры устроила в дамские обиды. Может, и стоило бы познакомить… Но вместо того, чтобы сказать об этом, она спросила, где он научился такому фокусу? Он соврал, что так их тренировал мастер Коваль. Что ни тренировка, под конец вот такая медитация в тренерской. О старом Моисее, о том Пустыннике, который при нем в Кельне двумя пальцами поймал муху, он решил не упоминать. Еврей оказался суфием. Балашов – писателем. Логинов – вдовцом. Это прошлое, моя девочка, это прошлое, Маша Войтович…

– Зря ты на меня за Игоря рассердилась. Я его писательские таланты действительно признаю, а чуйка его – вообще штука особая, она требует своего исследователя. Тут его немецкая критикесса, я полагаю, импотентна. Бессильна.

Заговорили о литературе, хотя и он, и она в заднем уме держали, не отпустили тот вопрос о детях. Со слов Маши, Логинову стало известно (или он сделал вид, будто только теперь), что Балашов стал своим в немецком «культурном классе», хотя среди его персонажей нет геев, трансгендеров и прочей обязаловки. Нет и русских художников-постмодернистов, которых отринула русская консервативная диктатура. Другое дело, что Балашов «крымнаш» не принял, как и многого другого в нынешней России, о которой, впрочем, знает по «письмам издалека». Да, «крымнаш» он не принял, и в «культурный класс» принят, а в «прилипалы» все-таки не лезет и КГБ не хает. «Ты же его знаешь, он в своем саду. Ему нужен поводырь. Вот и нашел поводырку, тут он не промах. Кеглер бы сказал: „пово-дырку“. Заметил, как он стал слова дробить? Нет? А я заметила. А, про поводырку? Да, или его нашли. Она звалась Урсулой. Настоящая немецкая тетя. Твоя Ута Гайст, только в квадрате и пострашнее на вид. На лицо ужасная и не добрая внутри. Как нынешняя Германия. Нога сорок третьего размера. Пнет – улетишь на Луну. Зато лягушек всяких любит. И собачек. И фамилия соответствующая – фрау Грюн». Логинов, в свою очередь, не преминул поумничать. Маша обратила внимание на то, что от вчерашней маски не осталось и следа, лицо его обрело подвижность и даже живость. Брови зашевелились вместе с движениями губ, глаза выражали, каждый по-своему, по-логиновски, повороты его мысли. Он заговорил о роли балашовых в русской литературе – это роль чернозема для Чеховых или Толстых, без них у «великих» не случится читателя. Впрочем, его и нет, этого читателя. И у Балашова нет. «Как там нынешний главный русский писательский либераст Баков рассуждает? Если печься о творчестве как о высшей ценности, то на Руси расцветы творческой свободы приходилось на слабые доли государственности, а то и на распады государства. Баков, конечно, убеждает свою паству, что творческая свобода – высшая ценность по отношению ко многому, а уж по отношению к целости государства – подавно. Так? Нет, не так. У всякого прогрессиста есть слабое место. Они не понимают природы исторической цикличности. Всплески творческой свободы раньше или позже создают потребителя свободы, свободного уже и от самой свободы и от творчества как такового, создают массовый творческий продукт. И уничтожают читателя. Логично? Конечно, логично. А потом требуется время, много времени и много войны, чтобы снова воскрес читатель, которому творческая правда будет нужнее и понятнее, чем попса. Вода ведь важнее, чем коктейльчик „секс он зе бич“, когда дело – о жизни». Так что разговор как-то сам собой наладился, и не светский, а дельный, в общем-то, разговор. Только Логинов пил и пил. По рюмочке, а уже второй графин. Маша в этом отстала, конечно. И обратила внимание – его водка не берет, воду ему, что ли, носит Мцыри? Или все-таки школа Коваля? Хотя и Миронов Андрей Андреич тоже такую им всем школу пьяного устраивал… Интересное было время, пока был Миронов… Молодое время.

– А все-таки ты где пропадал, Володя? – все-таки решилась Войтович.

– Мирвайс – это персидское имя. Переводится как справедливый правитель. Можно по-другому – благочестивый правитель. Отец у него русский, а мать – афганская таджичка.

– Круто. Это весь ответ? Отец – это ты?

– Русский – это я. По крайней мере, все еще на это надеюсь. Мирвайс свободно владеет английским и дари, а русский и французский – родные. Это ответ.

У Логинова на смуглых щеках выступили бледные пятна, и Маше вспомнилось, как в той, молодой жизни, у него на скулах проявлялся румянец, если ему доводилось испытать глубокое волнение.