Виталий Волков – Кабул – Донбасс (страница 6)

– Сделал я уже…

– Молодец, что сделал. А совсем будешь молодец, если правильный сделаешь, с кем трубку курить, с кем – сигарку, а с кем – «Беломор». Вывод выводу рознь. Ты не разбрасывайся. Будешь разбрасываться – в классики не выбьешься. Как бы мы тут ни постарались – не выберешься. Но это так, к слову. А я тебе по другому делу звоню. Готов слушать?

– Кажется. А кто платил?

– Ты и платил, дурачок. А если готов, выдохни. Три раза выдохни, чтобы я услышала.

– А тебя не свалит?

– И правда, готов. Я пробила твоего вчерашнего супостата, Павел Кеглер. Он зарегистрировался в зале как Владимир Лонгин, 1960 года рождения. И вот какая штука, мой мальчик – у твоего знакомого, которого я, конечно, прекрасно помню и который с моей и Божьей помощью в классики-таки выбился, да, у моего протеже Игоря Балашова в книге о террористах имелся персонаж по фамилии Лонгин, эксперт по тому самому Афганистану. Вспомнила я его. И с утра интересуюсь, откуда такое совпадение. А совпадение вот откуда – вчерашний Лонгин, балашовский приятель Логинов, и журналист РГ Логинов, с которым ты ездил к Масуду, – один и тот же персонаж. Ты, кстати, был тогда его оператором, только я не стала перед Аркашиными нимфетками тебя поправлять… Или у твоего «небесталанного приятеля» были братья-близнецы, нет?

– Он не рассказывал о брате, – не распознал насмешки Кеглер.

– Все с тобой понятно. Кеглер, запомни, клистир и неделя трезвости, а потом поговорим, дружочек.

Покровительница повесила трубку. Паше, чтобы соотнестись со сказанным, потребовались несколько непростых часов, две бутылки пива, стопка водки и наваристый суп из топора, чтобы признать в гостье девицу из Удмуртии – она-то и приготовила суп и вообще оказалась мастерицей на все руки. Он пообещал ей совместное светлое будущее, и она даже сбегала за тем самым пивом…

А тем временем Володя Логинов, он же, по новым документам – Виктор Лонгин, сидел в «Бостоне», у Белой площади. Напротив него – Маша Войтович. Пару можно было принять за персонажей старого доброго американского кино о латинской стране, где каждый взгляд, которым обменялись мужчина и женщина, сопряжен с сотней подтекстов и предысторий. Логинов – в белом свободном пиджаке, в синей, цвета чистого аквамарина, рубахе. Алый платок на шее. Седые волосы не в косу собраны, как накануне, а до плеч. На среднем пальце – перстень из серебра, с черной печаткой. Она выбрала темный макияж, алую помаду, алый лак для ногтей. Алый, словно по сговору, платок на плечах. Тонкий, с легкой горбинкой, креольский нос, черные свежие волосы, убранные на сторону, один завитой локон – на другой стороне, у открытого уха. В ухе том – крупная серьга с изумрудом в цвет глаз. Белая блуза, белая юбка, черные высокие сапожки.

Нет, они не сговаривались.

– Ты в цвете КГБ, – сходу оценила совпадение Маша.

– Что не так? – переспросил Логинов-Лонгин по-московски.

– Все ровно, Володя. Забыл меня, какая я резкая на слово? КГБ – это красный, голубой, белый, цвет флага.

– Забавно. Да, подзабыл.

Войтович тронула указательным пальцем локон.

– А давай не будем о прошлом. Утонем. И не поедим, и не попьем нормально. Давай о том, что мы такое сейчас, – предложил он заранее заготовленную формулу их встречи. Маша с секунду что-то прикидывала, а там усмехнулась… и согласилась:

– А давай, только про сейчас. Я вот – Маша Войтович-Балашова. А ты? Ты же здесь был в розыске? Сняли?

– Опять про был… Что пьем-едим? Здесь хорошее немецкое пиво. Водка «Онегин». Или «Белугу?» Или все-таки девочкино вино? А так – морепродукты, креветки копченые, креветки вареные, прекрасный палтус… Виктор Лонгин угощает.

– Тогда водку, пива и… нет, Виктор, как? Лонгин? Нет, не вина, а креветок и палтуса. Давно тут обитаешь, такой модный и красивый?

– Год. А ты?

– Я же тебе вчера сказала.

– Вчера было вчера, а мы о сегодня. Вчера я тебя не слушал. Не слышал. Только видел.

– Ну да. Сильно изменилась? Честно скажи. Постарела?

– Не напрашивайся. Знаешь ведь, я на комплименты туг. И хочется, а губы не шевелятся. Хотя это – не комплимент, выглядишь ты на сорок, и это – с верхом. А я прикидываю, что тебе к пятидесяти, а то и за…

– Ладно, тоже мне, прикидчик… Либо точно, либо никак. По мне, так пусть сорок. А ты… Ты один?

– Один? Почему один? Я не один, как и ты.

– С чего ты взял? Тоже прикинул? Была не одна, но мы же прошлое как истину топим в вине, которую никак не несут… Была не одна…

– При чем тут прошлое? А дочь? Она не с тобой живет, что ли? Вы же вчера вместе уехали.

– Странный ты мужчина, Логинофф-Лонгин. Разве я об этом? Или у тебя тоже дочь? Откуда?

– Женщина спрашивает, откуда дети появляются, а я, значит, странный мужчина. Нет, точно, Россия – особая зона, даже самые умные женщины превращаются в женщин-женщин. Анекдот.

– Лучше было бы как в Германии? Чтобы в женщин-мужчин? Или в мужчин-мужчин?

– Ладно. У меня сын. Оттуда.

– Ага, вот как! Так ты молодец, а не странный. Ты странник-молодец. Как звать дитя?

– Дитя зовется Мирвайсом, и годков дитю – осемнадцать. Кажется.

Тут Войтович вскочила, едва не опрокинув графин с водкой, который как раз поднес юноша с лицом Мцыри и с пластикой драматического артиста. Она обняла Логинова за шею, чмокнула в щеку и села на место. Поправила платочек, чтобы локон-завитушка лег на отведенное ему место, на складочку. Постучала ноготком по стеклу рюмочки, подернутой инеем, – мол, теперь пора, зря греется.

– Никакой не Виктор. Володя ты наш Логинов, и точка. Оттуда. Отсюда.

Логинову потребовалось усилие, чтобы отогнать от себя воспоминание о той внезапной, острой на слово и на восприятие девушке, к которой он испытывал нечто, названия чему он в свое время не нашел, и ящичка с бирочкой не обнаружил. Любовь? Нет. Дружба? Чушь. Симпатия? Конечно. Он и сейчас к ней испытывает симпатию. Но только ли? Интерес? А что это? Стоп. Им принято твердое правило, принято еще перед возвращением в КГБ – все отношения после двадцати лет разлуки и обитания в иных средах и сферах он будет выстраивать с фундамента, с нулевого этажа. Рыбе, плававшей в соленой воде, почти невозможно научиться плавать в пресной. И, уже решившись на нынешнюю встречу, трижды он повторил себе как заклинание – с нуля, с нуля, с нуля. Тем паче с нуля, что не могло стать простой случайностью их касание накануне, соприкосновение линий их судеб друг с другом. А, значит, оно может оказаться роковым. Так что Логинов подготовил и приготовил себя, все продумал, прокачал, так сказать. Его рацио, его ум привык переступать по снегам прошлого, как движется осторожный зверь. Но вот, пригубив водки, Логинов, будто помимо воли, предложил:

– Давай твою с моим познакомим? Пусть общаются. Мирвайс парень разумный, тоже по-своему европеец. Но он здесь приспособился. Он ей поможет… Твоей будет непросто. Уже непросто? Так ведь?

Тут уже в Маше очнулась осторожная мать. Она и сама тревожится за Катю. Дочь с ее выговором, с ее критическим максималистским взглядом на Европу и с привычками немецкой школьницы уже с первых дней учебы в Москве принялась «собирать негатив». Ей не верили одноклассники, ее обрывали учителя. Странно, но в этой новой Москве не принято плохо говорить о Европе, даже если это правда. Мать уже предугадывала в дочери заострение характера. Но это она, мать. А с какой стати тут чужой глаз? И чем дочери поможет какой-то Мирвайс? Она и с отцом-то не делится. Невольно подумалось о другом. Логинов, конечно, хорошая кровь, но кто мамаша этого юноши? Ходили слухи об Афганистане, где мог нагулять ребенка вот этот господин в белом. Тогда почему сын с ним? И что значит «по-своему европеец?»

Мужчина и женщина всмотрелись друг другу в глаза коротко и жестко, как клинки скрестили, и отвернулись друг от друга. Оба сказали себе одно и то же – аларм, аларм[11], не заныривай за буйки, не уходи на глубину, оставайся возле берега. Оба одновременно и не глядя друг на друга выпили водки. Холодно…

Маша Войтович бросила быстрый взгляд на циферблат часов. Крохотные, не крупнее логиновского перстня, золотые часы с сапфирчиком на головке заводного механизма. Еще полчаса, и она уйдет. Рандеву с прошлым – ошибка, рожденная ее самоуверенностью. Логинов – уже не Логинов, а Лонгин… Она уйдет и ни за что не спросит, кто мамаша у парня со странным именем. Странность ведь – привезти мальчика с таким именем в Россию. Лонгин – уже не «мраморный дог» московский, не тот русский, который исполнял партию аристократа, – теперь это индус какой-то. Печорин. Британец, проведший годы в колонии. Мальчиком обзавелся черным. Пижон. Как был пижон, таким и остался. Тоже мне, Маша, Катя и Мирвайс. Катя… Катя в слове «папа» ударение на втором слоге ставит. «Папа́». «Чус, папа́»[12]… Ей только Мирвайса не хватает. Он по-русски-то говорит?

Маша злилась. Машу охватило внутреннее ненастье. Ненастье может вызвать порвавшийся чулок. Это объяснимо. При желании она могла бы обосновать и тут причину. Только зачем? Пусть сам доедает свои креветки с палтусом. Так себе креветки. Палтус – одни кости. Пусть сам ищет причину, Печорин хренов.

Молодой человек с лицом Мцыри уловил напряжение в тысячу вольт, которое возникло между такими красивыми клиентами. Скользнув через зал, он в один миг оказался возле столика и артистическим жестом разлил остатки водки – под самую верхнюю кромочку женщине, остаток – мужчине. «Еще по рюмочке, от шефа», – предложил он именно Маше. Маша оторвала взгляд от циферблата. «От шефа? А где шеф?» Мцыри улыбнулся – шеф везде. А я его рука на этой земле. Улыбнулась и Маша. Нет, она обождет, пожалуй. Она же женщина, а, значит, хитрее… Она не уйдет, не выяснив, кто мамаша…