Виталий Волков – Кабул – Донбасс (страница 5)

– Мать, олень – это ты о вот том большеголовом хирше?[7] – не обратив внимание на тетушек, так же в голос и даже назло им произнесла Катя, даже усилив свой иностранный выговор.

– Не хирш, а рее[8], если уже на то пошло. Этот большеголовый – самый главный ляйтер[9] в гильдии деятелей культуры русского языка. Так что учись культуре речи, послушай, как поет, с завываньями.

– Трэш. Наш мне больше нравится. Типа, честный…

Пока происходил такой диалог, действо от чтения перетекло к вопросам из зала. Кеглер бойко ответил о своих творческих планах. Вопрос о личной жизни тоже не застал его врасплох – холост, но ждет свою поэтическую половину. А затем – затем Маша вздрогнула. С последнего ряда прозвучал голос, который показался ей знакомым:

– Павел, а ты уверен, что американцы действительно бежали от талибов, как зайцы от лисиц? Или это художественный вымысел, а не документальный постромантизм? А по факту это был американский план и спектакль для наивных зрительниц?

Неужели этот твердый голос принадлежит ее другу? Неужели здесь волею судеб оказался их с Балашовым спутник по прошлому, тот высокомерный и безжалостный логик, который исчез из их жизней, когда познал предел собственной логики. Неужели он? Маша приподнялась со своего места и обернулась. Да, это он, хотя в лицо его нелегко узнать – это лицо жителя Латинской Америки, смуглое лицо креола. Лоб, брови лишены подвижности, как после уколов ботоксом. Не лицо – маска. Седые волосы собраны в косу. Вождь индейского племени, высокий, жилистый, отстраненный. Но вот глаза – прежние. Они выдали его. Глаза Володи Логинова. Глаза русского логика, познавшего предел…

А герой, Паша Кеглер, не признал в спрашивающем своего бывшего ментора и с ходу пошел в атаку:

– Нелепый вопрос. Надо ничего не понимать в истории Афганистана, надо слепо верить во всесилие Запада, чтобы такое предположить. Я написал книгу до падения Кабула. И вот он пал, а американцы бежали, это весь мир увидел. То есть опыт практика победил теорию конца истории. Народ, который упорно борется за свободу, справился с оккупацией, и это – закон истории. Вы же видели, как америкосы дернули из аэропорта Кабула, и это лучший ответ. Или вы такое не смотрите, а только «Дождь» и «Эхо Москвы?»

Креол стоя выслушал ответ Кеглера. Маска, в которую устремила взгляд Маша, ни чуточки не дрогнула, не переменилась.

– Вы сядьте. Еще вопросы, – объявил Солодов. Только креол и не думал отступать.

– А что, если ЦРУ решило подставить Пентагон и оставить всю Азию вам да китайцам? Это «второй советский Афганистан», только не для сейчас. А после Украины? А талибы – они инструмент. Более точно – ящик с инструментами. Отвертка, пассатижи, сверла. К ним в пару – ИГИЛ. Сиамские близнецы талибов, и они же вместе взятые – нанайские мальчики. Вы слышали о тактике одной руки? – обратился он вдруг к Солодову. Ты, Паша, слышал?

Тут даже Аркаша с первого ряда привел в движение голову, она развернулась со скрипом на каменной шее. Не голова, а башня танка. А Паша близоруко сощурил глаза. Кто его тут держит за панибрата? В памяти тела воскрес опыт туркменской тюрьмы. Ко всякому чужому надо относиться как к врагу. Но к знакомому – вдвойне. В тюрьме Паша забыл про гнев, там его много и часто били. Били без ответа. Ответ – гибель. Об ответе не следует даже мечтать. Но это было так давно… Сейчас его охватило жгучее желание лябнуть вон того человека, индейца, самоуверенного либерала. Тоже мне, тактика одной руки…

– А кто-то здесь знает, чем отличались талибы от восставших пуштунских племен? – уже как на лекции, будто вводя в транс публику и овладевая ею магией бесстрастия, вел свою линию креол. Маша избавилась от последних сомнений в том, кто перед ней, перед ними. И возликовала. Счастья просила? Вот оно, ешь его столовой ложкой теперь. Какая знакомая, какая родная фраза, про восставшие пуштунские племена… Это же любимый пример Андрея Андреича Миронова, мир его памяти! Это их героическое прошлое, это их молодость, их талантливость, их приключение и их любовь, наконец! Нет, все-таки Машу Войтович судьба вернула не в Москву Кеглера, а в ее Москву! Ура!

– Мать, сядь. Alles locker[10]. Это что за чел? – младшая Войтович потянула старшую за рукав. Та не удержалась, дочь была крупнее и сильнее, и Маша, потеряв равновесие и едва не упав вперед, вынуждена была облокотиться на стул впереди, чем произвела немалый шум. Тетушки уже не знали, от чего приходить в большее беспокойство – от этой вакханки или от странного мага. Креол тоже обратил внимание на шум… и увидел Машу. Утратив интерес к Кеглеру и к талибам, он выскочил со своего ряда в проход и, едва заметно прихрамывая, размашистым шагом устремился к Войтовичам. Под взорами сотни любопытствующих, кому-то из тетушек наступив по пути на ногу, достигнув Маши, он наклонился, чтобы обнять ее, но замер, пригляделся, не вполне веря. Это уже она бросилась ему на шею. Одна из «рыбок» захлопала в ладоши!

– Господа, господа, не устраивайте балаган. Выйдите и занимайтесь мелодрамой там. Тут другой жанр. И, кстати, вот и вся серьезность вопроса, вот и ответ, – включилась в сцену Турищева, чтобы спасти роль Паши Кеглера. Она подняла руку с перстом, указующим в потолок:

– А сейчас можно подписать у автора книгу. Пожалуйста, открываем автограф-сессию.

И, взяв из шеренги книгу, она первой передала ее Паше. И герой отвлекся, увлекся. Над красивой подписью он в свое время специально работал. Только в подкорке шевелилось беспокойство, посеянное нахальным посетителем. Отчего незнакомец ведет себя так, словно ходил с ним в один садик? Кеглер, однако, решил, что после сессии и интервью телеканалу он подойдет к Маше Войтович, пригласит ее куда-нибудь на правах юбиляра, подарит экземпляр, а заодно поинтересуется, что это было за человеческое недоразумение.

Но когда презентация освободила автора от его публичных обязательств, Кеглер обнаружил, что ни Маши, ни странного человека в зале нет. На огорчение и рефлексию времени не было, и Паша вместе с Турищевой и Солодовым отправились отметить успех в известное питейное заведение ресторатора Новикова. Аркаша к ним не присоединился, но там он чудесным образом материализовался за соседним столиком с двумя юными созданиями из «рыбок». Обе оказались продюсерами, одна с НТВ, из Самары, другая – РенТВ (Паша, в общем-то поездивший по родной стране, даже не слышал о существовании такого городка в Удмуртии, из которого оказалась вторая). Похожи они были друг на друга, как сестрички… «А еще жалуются всякие, что у нас социальные лифты не действуют, что провинция – беда», – пошутил он, и столы сдвинули, компании слились к вящему неудовольствию Турищевой и Аркаши, зато к удовольствию Солодова – он, как и Кеглер, обладал замечательным качеством мужской всеядной добронастроенности ко всему женскому. В ходе выпиваний и тостов во славу автора, его опекунов и его почитателей вспомнился странный эпизод с креолом. Это Аркаша вставил свою шпильку. «Тепленький» уже Кеглер честно ответил, что понятия не имеет, зато женщина пришла на его вечер замечательная, это бывшая жена писателя Балашова. Когда-то, в очень тяжкий период его, Кеглера, жизни она поддержала его и поняла. Потому что уже тогда он поднял могучую тему… Тут Паша в тысячный раз поведал историю о своей поездке в Афганистан, о том, как чуть не погиб вместе с Ахмадшахом Масудом, как угадал «эпоху перемен» и натолкнул на эту свою эврику того самого Балашова (да вы его должны помнить, был такой, потом уехал к немцам, напомнил он Турищевой). «Рыбки-сестрички» хлопали ресницами и уже не отрывали от рассказчика глаз. Упомянул Паша о некоем Логинове, которого он взял в свою съемочную группу в той, первой поездке. Вот он похож на сегодняшнего наглеца. «И что он теперь? Вряд ли он совсем уже не разбирается в афганских делах», – уколол Аркаша второй раз. «Канул в Лету тот Логинов. Он был на немке женат. О нем разные слухи ходили, а потом забылся. Хотя зря, небесталанный был журналюга, с ним можно было общаться по делу. Нет, это не он», – подвел черту под рассказом Паша и перешел к истории о туркменской тюрьме, в которой он провел долгие и жуткие месяцы, и о ее обитателях. «Рыбки» внимали, приоткрыв ротики, – так гупии глядят на крупицы корма, падающего в воду аквариума. Слушала и Турищева, сощурив красивые недобрые татарские глаза…

Назавтра Пашу поутру – хотя какое утро, – по полудню, – вырвал из небытия телефонный звонок. Увидев себя, голого, серенького и рыхлого, как кита, выброшенного на берег, да и дышащего как тот кит, а возле себя обнаружив такую же полудохлую русалку, он, напружинив мозг, вспомнил, кто он, где. А с кем – не удалось. Русалка откуда? Из Самары? Или с РенТВ? Господи, зачем снова на пиво – водку, или наоборот, а потом шампанское да с коньяком?! А кто звонит? Боже мой, еще и Турищева… Этой сиамской кошке что от меня надо?

– Тяжело пить с молодыми, да?

– Жить тяжело. Типа, вообще.

– Ну, тебе-то сейчас чем тяжело, Павел? Ладно. Мы с Солодовым пока не в обиде, потому что не внакладе. Хотя Аркаша твой – полное дерррмо. Уполз, не расплатившись. Терпеть не могу журналистов. Ты это учти и сделай свой вывод.