Виталий Волков – Кабул – Донбасс (страница 4)

– Мать, ist es der Dummkopf, der im Knast sass?[5]

Выпустив женщину, герой развернулся и обнаружил девушку, почти подростка. Та возвышалась над ним и со своего высока рассматривала его раскосыми огромными очами, такими же зелеными, изумрудными, как у матери.

– Ху из ит? – ляпнул Кеглер, чуть изменив первое слово. Он был разочарован.

– Я не ит и не ху. Я – Екатерина.

Собственное имя вышло у девушки-подростка с заметным акцентом – Екатьерина.

– А это Катя и есть. Дочка. Я тебе писала. Девица наглая, дерзкая. Вся в меня. Устраивает?

Катя изобразила книксен. Вышло смешно, нелепо. Маминой грацией этот экземпляр не обладал. Паша даже не улыбнулся.

– Энд ху-из папа? Дер фатер?

– Как ху? Балашо-фэ-фэ. Кто же еще! Я же писала!

– Мало ли… Ты же у нас почти Мата Хари.

– И не Мата, и не Хари. Хорошо, вот это, Паша, Катя Балашова-Войтович, прошу любить и даже жаловать, – поставила точку Маша. – Куда нам присесть?

– Ах, при-сесть? Присесть, присесть. Вон, при-сядьте возле Аркаши Слонова, в первый ряд. Мне тебя со сцены будет приятно на-блю-дать, – Кеглер, наконец, снова обрел прежнюю легкость бытия. – Великолепно ты…

– Сохранилась, да? – перебила едкая, быстрая особа, эта Маша Войтович.

– Почему сохранилась? Сохранила себя на Германщине. Сколько мы вот так не виделись? Десятку? Больше?

– Бери больше.

– Не может быть. Быть не может. Какой же я лентяй! За эти годы написал только десять книг! Но на-писа́л, а не на-пи́сал. Еще сборник стихов готовим…

– Паша, ты не переживай. Балашову твою бы… плодовитость.

– Нечего было уезжать и с либералами любиться. Видели мы тут его перлы, – пробурчал Кеглер, впрочем, без зла, и тут его за рукав широкого пиджака схватил новый гость. Это был мужчина осанистый, с сильным ясным голосом и лицом артиста, привыкшего к главным ролям. Ухватив героя за рукав, он сразу завладел и плечом. Не приложив никаких усилий, он вернул Кеглера на сцену. Тот только и успел что обернуться к Маше и пояснить: «Мой ментор, Солодов Николай Николаевич. Зампред Союза»… Какого Союза? Взойдя на подиум, крупный человек уселся за стол, восстановил порядок в шеренге книг, локоть крепко упер в столешницу. Возле него присел и Паша Кеглер. Зал тем временем почти заполнился. Час презентации подступил к залу. К Аркадию Слонову Маша и Катя подсаживаться не стали. Они выбрали места в среднем ряду, с краешку. Выбор определила Катя – Um schneller abzuhauen falls es mir viel zu anstrengend wird[6]. Мать согласилась, хоть и с оговоркой, мол, с этим «дядей Па-шей» заумь – вряд ли. И попросила формулировать по-русски: «Привыкай».

Герой вечера наполнил стакан водой и сверился с часами. Пора.

– Обождем Турищеву, она – в своем репертуаре. Должна дать себя подождать, – посоветовал Солодов.

– Как наш Портрет, – пошутил Кеглер. Солодов ничего не сказал, только покачал головой. А Паша был не прочь обождать Турищеву. Бессменная секретарь Союза писателей, вопреки годам, все еще была неплоха собой, молодилась в меру, со вкусом. К тому же она благоволила к Кеглеру как к сравнительно еще молодому, но сравнительно уже заслуженному, с биографией, с историей, а, главное, «своему» автору. Ради Паши Турищева придумала жанр – документального постромантизма. Эта женщина, обладая незаурядным чутьем на перемены времен и опытом управления творцами, кожей почувствовала, что возвращается время реализма или чего-то, внешне напоминающего реализм по форме, но не по сути. Так что «документальный постромантизм» родился не просто так. Что же до выбора Кеглера, то устала она от гениев. Как гений – так выкинет какой-нибудь неприятный фортель, за который где-нибудь в Берлине его наградят. И пиши пропало. Либо уж такой патриот в квадрате, в кубе, что хоть «Боже, царя храни…». Павла же она определила в «патриоты посерединке». И его она наметила в руководители целого цеха документальных постромантиков. А в ответ ожидала даже не любви, нет, но мужского внимания и членской (то есть как члена Союза) благодарности. Паша об этих тонкостях не задумывался, будучи уверенным в собственных талантах, однако некие ожидания подозревал.

Маша Войтович от природы наделена острым слухом. Упоминание имени Турищевой она не оставила без внимания. Ей вспомнилась та женщина, которая интересовалась ее Балашовым. Он уверял, что интерес был к нему исключительно как к писателю. К автору молодому, но коготком зацепившему тему, нужную ей. Им. Союзу, наверное. Допустим, так. Сейчас уже не это важно. Это случилось двадцать лет тому назад. А что важно? Важно то, что прошли годы, а Турищева – там же. Только вместо Балашова – Кеглер. Это диагноз? Это симптом? Или это просто сужение жизни, заявленной с заглавной буквы, на ее нынешнюю, прописную? Как говаривал ее бывший, ее Балашов в лучшие свои дни, символ подобия судьбы Судьбе… Маше подумалось о Балашове, ее писателе, в котором, как она считала, именно ей в те прежние времена удалось из ростка таланта выпестовать творца. Раны от расставания с ним не наблюдалось, она затянулась, даже не успев посаднить. Душный стал ее Балашочек, опустел, выцвел, так что не боль, а счастье свободы в ней. Только счастье это какое-то… русское, что ли? С горчинкой… И досада. Не черная, а рыжая она, как корица на белом хлебе. Чуть ржавая, как осенний клен, эта женская досада. Нет, не как клен, а как опавший лист. Двадцать лет… Балашов – оставленное в Германии прошлое. А настоящее – оно какое? Пока вот оно – настырный и бесталанный Паша Кеглер. Новая манера – Кег-лер. Прежний Паша.

Углубившись в себя, Маша лишь краем глаза отчертила начало презентации, когда на подиуме оказалась женщина, чем-то похожая на нее саму, только постарше. «Этот лист еще с прошлогодней паданки», – без ревности, без сочувствия и без любопытства сказала себе Войтович, не став вслушиваться в слова Турищевой о таланте писателя, о новом направлении в русской литературе, о знании Кеглером фактуры и о прочих прекрасных качествах автора и его новой книги. Не сумел отвлечь Машу от мыслей и Николай Николаевич Солодов, сменивший Турищеву. «Что собой представляет эта страна, Москва, которую она покинула давным-давно, в совсем другой жизни? И где вынырнула ради жизни новой. А новой ли?» Она ждала встречи с родным городом. Как в детстве ждала летнего теплого дождя, как в молодости ждала женского счастья, для которого оказалась слишком умна… Подставить крупным каплям кожу лица… И вот она, Москва. Насовсем. Вот дочь рядом. И снова очень хочется быть счастливой. Жажда счастья. Все свое – автобусы, свет из тысяч окон по вечерам, детские площадки, дворы, палисадники. И все – по-другому. Железные заборы, плитка вместо асфальта, тополя вместо берез, новенький тартан под турниками и горками. Метро «Лианозово» там, где у бабушки была дача. «Переделкино». «Юго-Восточная». Улица Ферганская, улица Самаркандская. И тот же, по сути, Паша Кеглер, эпигон и двоюродный брат по судьбе. Может быть, и Москва, и Россия – вот такой же Паша Кеглер – тоже эпигон прежней себе, только более талантливой, самобытной – как Балашов? Если это окажется так, то беда. Ее личная беда. А если нет, то тогда что, счастье?

«Мать, очнись, чиллить будешь на диване. Наш на арене», – толкнула Машу под локоть Катя. В самом деле, на подиуме уже выступал сам герой. Паша, живо жестикулируя, пересказывал сюжет книги. Главный персонаж, советский солдат-срочник, оказался в 1989 году в плену у моджахедов. Он принимает ислам. В начале 2000-х он попадает к талибам, становится командиром их партизанского отряда в провинции Кандагар и участвует в окончательном разгроме американцев. Талибы, диковатые бородатые свободолюбцы и борцы с глобализмом, возвращают себе власть в древней столице страны. Народ разочарован в лживых посулах американцев и вельмож, американскими же господами купленных и поставленных над ним править. Народ с нежностью вспоминает прежних врагов, шурави. Афганец сравнивает их с пендосами, с французами и с британцами́ и обнаруживает в себе благородное чувство братства с тем «гомо советикусом», который строил школы, электростанции, дороги, а если воевал – то не из космоса, а лицом к лицу, глаза в глаза. И вот главный персонаж возвращается в Россию уже посланцем афганского народа. А американцы все бегут и бегут…

Автор зачитал отрывок о плене, а другую страничку из книги с выражением продекламировал Солодов. Паша выступил энергично. «И вот он снова здесь, на том месте, где двадцать лет назад лежал без сознания. Возможно, у того самого камня с выбоиной на макушке. Но сейчас в его руке тяжелый кольт с полным магазином патронов, а в глазах – …» и так далее. Ударения Паша ставил произвольно – на «вот», «без» и «сейчас», – зато сильно. Не то Солодов. Это был чтец со смаком. В его исполнении предложения обретали мелодию и теряли смысл. Мелодия завораживала и «рыбок», и обладательниц пряных духов. Буквы и слова звучали значительно: «Его серрце затрррепетааало от страасти». Маша Войтович, однако, была из тех женщин, которых можно увлечь, но трудно заколдовать. Она двумя пальчиками извлекла из сумочки айфон и набрала в поисковике – Солодов Н.Н. «Вот ты какой, оказывается, северный олень Союза», – громко произнесла женщина, так что тетушки поблизости принялись озираться и шикать на нее: тш, тш!