Виталий Волков – Кабул – Донбасс (страница 3)

Но другой читатель подшил статью к своей папочке и пошел к своему начальнику. Начальник был не академик, зато целый генерал. Читатель тоже не состоял в профессорах, у него имелись другие заслуги и две звезды на погонах. В папке наш уже упомянутый подполковник ФСБ принес к генералу свои аргументы к предложению срочно открыть дело об антипушкинистских акциях.

– Вы сдурели? Перегрелись на солнышке? Вы хотите меня убедить в том, что между бегством американцев из Кабула, дуреломством пары школьников и спецоперацией украинцев есть прямая связь? – по-генеральски, конечно, но, в общем-то, по-домашнему пожурил его генерал. А когда подчиненный уперся и принялся раскладывать аргументы из папки и доказывать наличие связи между фокусами школьников в России и ни больше, ни меньше масштабной провокацией Запада на Украине, что-то вроде Бучи, только намного крупнее, генерал послушал, послушал, а потом шепотом, змеей прошипел, что с него хватит фантазий. Если есть факты, кто, когда, где и на чьи деньги – предьяви. Если нет – работай. И будь попроще, подполковник. А пока открывать дело внутри страны – не по Сеньке шапка.

Читатель в погонах, впрочем, ничуть не обиделся на генерала. Он иного не ожидал. После этого очередного отказа с чистым сердцем он отправился к профессору Громаде. «Значит, все правильно. Значит, пойдем другим путем. Значит, действительно, государство – это я».

А в те же дни, в другой стране, в Германии, встретились два мужчины, оба – еще в соку. Один, крепкий, мощный, лет тридцати пяти – сорока, был крив на один глаз. Весь его облик говорил о его решительной натуре и склонности к авантюрам, что подчеркивал страшный шрам у глазницы. А черты лица и разбитная, растоптанная походка указывали на обилие в его венах крови восточных славян. Второй, сухощавый, точный в движениях, обладал обоими глазами, одинаково холодными, серыми. Этот второй, средних лет, производил впечатление человека уже многоопытного, расчетливого, выдержанного. Можно было бы признать в нем островитянина, потомка вечных мореманов и воинов, если бы не борода и не смуглость кожи. Пакистанец? Нет, британец, долго живущий в Азии… Каждый из мужчин перед встречей оставил за собой тысячи километров пути. Один побывал в Америке, другой приехал из Пакистана. Их встреча была недолгой, но они успели упомянуть Пушкина, вовсе не будучи пушкинистами.

– Как твой американский патрон, доволен тестом? – поинтересовался обладатель синих глаз, одинаковых, как одинаковы два британских пенса.

– Главное, что доволен я. Операция «Отелло» начинается.

– Хорошая месть за «Азовсталь»[4].

Единственный глаз славянина вспыхнул зеленым мерцающим огнем.

– Глупость сказал, мой каштанчик. Что месть? Удел дураков. Что «Азовсталь?» Комар тоже кусает перед смертью…

Сероглазый улыбнулся одними губами. Они еще поговорили и разошлись. Синеглазый спешил, и ему было не до Пушкина. А одноглазый, оставшись наедине с собой, продолжил начатый разговор. Да, в масштабе всего задуманного ими те антипушкинские акции, которые прошли в России, – это пылинки, о которых можно было бы и не думать, если бы не личная его, одноглазого, ненависть к Пушкину и страсть проверить в деле, справится ли созданная его волей машина, его могучая механика, искусственный интеллект, взятый им в союзники, с лирической основой русскости, с ее ненавистной исторической непрерывностью, с ее возобновляемостью благодаря токам подземных вод, питаемых невысказанным, не до победной точки высмеянным, не, не, не… Одноглазый с определенным превосходством окинул мысленным взглядом своего недавнего собеседника. Превосходство его было основано на понимании, что синеглазому не доступно знание того, что дано ему самому – русское возможно победить, высушив подземные токи, убив неуловимость слова, лирической строки с пропущенными, сдержанными в груди звуками. Высушить эти токи, заменить окончательностью, если надо – то пошлостью, грубой остротой, расколотить подземный грунт на молекулы и собрать заново, вместе по порядку, нет, в порядке, установленном искусственным интеллектом, – чтобы каждый увидел себя сочинителем стихов и жизней, – вот тогда ненавистному Пушкину конец. Конец русскому. Синеглазый знает, что победить врага можно двумя способами – уничтожить физически, как европейцы уничтожили ацтеков и инков, как Гитлер постарался уничтожить евреев, а Ататюрк – армян, или же победить их способность существовать как евреев, армян, индейцев. Победить их сознание. Он молодец, синеглазый, в нем – столетия опытов побед. Но он не понимает русского. Он убежден, что русские, конголезцы, ацтеки – это одно поле для применимости модели, и лишь подходы должны меняться в зависимости от особенностей форм черепа. Нет, ему не дано понять источника жизненности русскости. Для этого надо быть так близким к русским, как близок он сам, одноглазый, назвавший себя Яго.

Глава 1

Презентация Кеглера

Круглые мускулы-камни, держащие на своих спинах тяжелую конструкцию здания, в котором расположился знаменитый московский книжный магазин «Библиоглобус», – эти камни, казалось, и к концу октября не избавились от памяти о солнце, которое на исходе августа выплеснуло весь жар, который оно копило в себе тем тусклым прохладным летом. И в зале второго этажа, куда пропускали согласно приглашениям и купленным билетам, дышать стало нечем. А действо никак не начиналось. Зал еще не был полон, хотя главный герой занял заглавное место. Главный герой – крепкий, как грецкий орешек, плечистый подвижный мужчина. Он, кабы не животик, смотрелся бы атлетом. Шея теснилась в вороте манишки. Короткая жесткая щетина от той самой шеи поднималась к носу и к глазам. Щетина подалась блеклой сединой. Недобрый, нахальный взгляд выдавал уверенного в себе человека. Он посматривал то на пришедших в зал, то в объективы видеокамер – операторы федерального телеканала заканчивали настройку своей техники. Раз за разом после оборота в камеру герой по-лагерному сильно, резко приглаживал ежик на затылке короткой мохнатой ладонью. При этом движении он щурил веки, будто кот, пугающийся собственной руки. Рука тоже имела особенность. Пальцы красные, почти бурые, а от пальцев до запястья – ладонь белая-белая. Телевизионщица предложила для единообразия замазать гримом или белое, или бурое, но герой наотрез отказался и выразил это по-пахански, не очень ласково: «Ты мне еще бороду выкрась в цвет стены, Люся». Девушку звали иначе. Во всяком случае, оператор ее именовал Ириной, только герой, судя по его посадке, позволял себе называть ребят из съемочной группы то Люсями, то Брунгильдами, то Васями, по собственному желанию. Они, ко всякому привыкшие, не роптали. Героя звали Павлом Кеглером, и люди собрались здесь на презентацию его книги. Первыми места в партере заняли почтитательницы Пашиного таланта. Среди них можно было заметить и молоденьких, с особенным и при том одинаковым выражением глаз и формой губ, как у рыбок в мультиках. Но были и женщины зрелые, под стать герою. Они подавляли молоденьких «рыбок» пряным ароматом духов.

Вот по проходу между двумя половинами зала прошел телеведущий с ВГТРК. Он проследовал в первый ряд, не глядя по сторонам, а за ним, словно бриз по глади воды, пробежал легкий шепоток: «Аркадий… Аркаша». Стало ясно, что презентация, не начавшись, уже имела свой первый успех. Аркаша уселся напротив героя, предъявив благодарной московской публике квадратный затылок, поощрительно кивнул Кеглеру, вытер лоб рукавом и прикрыл веки. Кеглер же, конечно, поприветствовал Аркашу зычным голосом и по имени, уже приподнялся в его сторону, но вдруг встрепенулся и обернулся в сторону другого гостя. Он даже вскочил из-за стола, на котором в шеренгу были выставлены с десяток экземпляров книги. Твердый переплет, красивая глянцевая обложка. От толчка первая красавица покачнулась и упала, едва не устроив с остальными змейку домино. Но герой не обратил на это ни малейшего внимания, он по-молодому, упругим мячиком соскочил с подиума и поспешил навстречу изящной даме, появившейся в проходе. «Рыбки» и обладательницы пряных запахов свои взгляды оборотили к ней. У первых преобладало любопытство, у вторых – ревность. Один только квадратный затылок Аркаши остался непоколебим и безразличен.

– Маша! Маша! Ну какая же ты умни-ца! С корабля на бал. На мой бал – с кора-бля.

– Да уж. Маргарита на балу сатаны… Ну давай, Паша-Пашенька, банкуй!

Женщина приподняла подбородок, оказавшись в полупрофиль, подмигнула герою, блеснула зеленым глазом. Ревнивицы приуныли. «Да, я красива, я независима, и ваш герой для меня – просто Паша-Пашенька», – говорил весь ее облик. А Кеглер заулыбался, то ли тому, что он ей «просто Паша», то ли собственной шутке про корабль, то ли тому, что все так в жизни хорошо устроилось… Женщине на вид было лет сорок. Темные пышные волосы собраны в «шапочку». Высокая крупная грудь. Узкая ножка в остром легком сапожке. Платье с вырезом… Ай да Паша, ай да Паша.

Под щелчок чьей-то фотокамеры Кеглер приобнял женщину, смачно поцеловал в подставленное ухо, убрал с губы прилипший волос, отщепившийся от «шапочки». И тут до него донеслись слова, произнесенные за его спиной: