Виталий Волков – Кабул – Донбасс (страница 37)

– Уезжай, немец. И запомни – вы с умными вашими машинами, с вашими врачами, фройдами и унгами, не возвыситесь над нами.

– Это почему? – изумился и показно насупился Клагевитц. Такого от Мухаммада он не ожидал.

– Как это объяснить? Я попробую. Мне помогут объяснить русские. В них осталась мудрость. Они знают про всемогущего джинна, чья смерть спрятана на кончике иглы, а игла та – в яйце, а яйцо – в гнезде коршунов. Гнездо – на самой вершине горы. А гора – у нас. Это о вас, герр Клагевитц. Гора – в Кандагаре. Или она – в Чатрале. Или в Бадахшане.

Недобрые слова нашел Мухаммад для своего доброго джинна, и не к месту, и не к часу. Произнес их Профессор и сразу же пожалел о сказанном. Немец, прежде благодушный и веселый, задумался, погрустнел и не возразил афганцу. Но задумался он не про иглу и коршуна. Думал молча, потому что с афганцем ему не хотелось делиться своими сомнениями. А сомнения охватили его и принялись глодать, как глодают бродячие псы кость с мясом, оставленную трактирщиком без присмотра. Еще вчера он видел замысел военных и политиков, своих и союзников. А сегодня перестал видеть. Зачем понадобилось американцам так нелепо кинуть президента Гани, он сообразил. Зачем американский полковник из военной миссии в Кабуле загодя поручил немцам опекать бывшего смертника-диверсанта Мухаммада Профессора с опытом, которому могли бы позавидовать бойцы «Бранденбурга–18», Клагевитц тоже догадался. А раз догадался, то и всю историю с уйгурами Умарами объяснять не надо. Где уйгуры, там Китай. Да, американцы готовятся всерьез осложнить жизнь китайцам, а заодно узбекам, таджикам и туркменам за то, что те слишком подружились с поднебесниками… Когда армия оставляет территорию разведке и таким парням-диверсантам, как этот черт-афганец, соседям хорошего ждать не приходится. Но чего он не может взять в толк – на кой дьявол это его Германии? У Германии и с узбеками, и с таджиками все ровно, там бизнес. Там хорошие позиции у фондов, один Конрад Аденауэр чего стоит. А институт Гете! Да и с китайцами немцу ссориться зачем? Так что дело в ином. Неужели союзники задумали по-взрослому поссорить Азию с китайцами? А что, если и с русскими? Но это глупо и опасно. Так считал Клагевитц. Глупо и очень опасно для Германии. Для его Германии. С русскими не следует ссориться всерьез. И ему непонятно, как мог немецкий посол в Кабуле на его прямо в лоб пущенный кулак вопроса пожать плечами и, как само собой разумеющееся, ответить: «А как иначе… Тут большая политика. Либо мы, либо они». Поднял указательный палец, умник, дипломат хренов! Начал песню про ценности петь. Про русских, которые – кость в горле. Он бы еще средний палец поднял! Придурок. Такому Клагевитц даже возражать не стал. Забыл про «сорок пятый?»

Возражать он не стал, но запомнил поднятый палец дипломата. Поэтому не стал он оспаривать мысль устата Мухаммада, горькую, как австрийский шнапс, исполненный на лаванде. Что, если в самом деле случится так, как гласит русская притча? Что, если здесь она, игла, на кончике которой жизнь немецкого джинна?

Гигант-бородач поднялся со стула, подошел к окну и закрыл его:

– Ух, духота как в зиндане. Да? Дойчланд – фюр иммер, устат Мухаммад. Оставайся. И не потеряй адрес.

– Я не забуду твою доброту, Христоф. И не потеряю адрес. Только и ты помни – я обязан тебе, но не твоему человеку.

Так они расстались. За таджика Мухаммад просить не стал. Он вернулся в Кундуз и не увидел, как талибы зашли в Кабул. Он не стал свидетелем того, как бородачи муллы Якуба и хананисты заняли особняки бывших чиновников и как они дали убраться американцам и немцам, и как на город обрушились облавы, стоило последнему борту унести в небо горе-завоевателей.

Профессор оказался в столице лишь через месяц, в середине сентября. В городе мало что поменялось, так что афганцу мерещилось, будто вот-вот из-за угла появится огромный бородач в смешных, женского размера, кроссовках. Но офис был пуст, талибы так и не заняли его. Таджика с лицом печеного каштана там тоже не было. Профессор встретился с человеком Клагевитца. Это был сотрудник из миссии ООН, немолодой киргиз из Бишкека. Он назвал себя ничего не говорящим именем «Бек». Это как Иван. Хотя нет, за время, проведенное в России, Мухаммад редко встречал Иванов… Все больше Искандеры, Владимиры, Павлы. Попили чаю, «обнюхались». Киргиз, хитрый, умный, плосконосый, Мухаммаду пришелся не по душе, он глядел прямо в глаза, не моргая, словно следователь. Но пообещал дать работу по специальности и ему, и его уйгурам. «Твою бригаду будут расширять», – сообщил человек. «Уйгурами?» – уточнил Профессор. «Поглядим», – последовал ответ. Афганца во время разговора не покидало подозрение, что киргиз из миссии ООН знает, кто такой на самом деле Мухаммад Профессор и что бригаду расширять будут теми еще специалистами… Впрочем, в этом не было бы ничего удивительного, если допустить, что Клагевитц оказался его добрым джинном не случайно. Вспомнилась фраза Клагевитца о подельнике Мухаммада, вспомнились слова таджика про уважение. В задумчивости Профессор вышел на воздух и двинулся по улице наугад. Ноги сами повели его к той самой площади, где его едва не превратил в кашу американский бронетранспортер. В небе уже начинали густеть сумерки. «Закат солнца здесь совсем не такой, как в Кельне. И не такой, как дома», – почему-то подумалось ему. Оглянувшись, он обнаружил себя возле спиленных чинар. Ему остро захотелось найти тот росточек, ту самую веточку и убедиться, что она за месяц окрепла. Сила – вот что главное. Сила и справедливость. Мухаммад обошел по часовой стрелке пеньки, а потом, не найдя веточку, двинулся против часовой. В тюрьме «Оссендорф» во время прогулок заключенные бродят против часовой, потому что там еще не приняли ту распущенность нравов среди мужчин, которая прижилась среди кельнцев на свободе. По часовой на прогулках положено ходить геям. Значит, не свобода – главное… А ростка не было. У каждого пня Профессор нагибался и шершавой ладонью старался нащупать ветку жизни, не доверяя зрению. Иногда он садился на корточки и водил обеими ладонями сразу. Наконец, рука наткнулась на неровность, на сучок. Это был обломок той самой ветки, вырвавшейся из чрева чужого пня. Осознав утрату, Мухаммад опустился наземь и заплакал. Плакать слезами его тело давно уже разучилось, и он загоревал внутри себя, без рыданий, без росы. Так он сидел и сидел, пока его не вырвал из забытья резкий трехкратный гудок клаксона. Большая черная машина стояла неподалеку. Мухаммад обернулся на звук. Затемненное стекло опустилось, и в проеме окна показалось лицо, которое афганец узнал бы даже во мраке ночи. Это был Черный Саат.

– Узнал меня, дервиш? – воскликнул бывший командир. Или не бывший?

– Что ты в земле потерял, Профессор? Иди сюда, сам Аллах послал мне тебя. Слухи дошли до меня, что ты в Кундузе. А ты вот тут, протираешь нашу землю, нашу печень человечества. Так ведь нашу страну назвал тот русский щелкопер, которого мне не дал придавить старый предатель Керим? Веришь мне, что увидеть тебя здесь – это самое лакомое лакомство, это халва для моего сердца, отвыкшего от сладости.

В устах того, кого Мухаммад помнил непримиримым и опаснейшим боевиком, слова о сладости, произнесенные веселым голосом, прозвучали странно. «Да, это чудо, это знак небес, конечно», – согласился Профессор, в чьей груди, однако, встреча с Саатом не уняла тоски от расставания с надеждой на силу росточка. Встреча – знак, что не сойти ему с пути войны и смерти? Он поднялся с земли, оказался в машине, а затем – и в Кабуле, в том особняке, где жили Саат с Чеченцем. Весь вечер, весь кабульский вечер, а там и черный до синевы ночной час были отданы рассказам – меньше о тюрьмах, больше – о том, что произошло с августа и еще произойдет. Говорил Саат, а Мухаммад слушал и слушал. Он был удивлен тем, сколь сильно изменился его командир, каким красноречивым и многословным стал старый террорист. В самом деле, Саат увлекся рассказом о новом могучем замысле, ради которого Аллах отменил их прежнее дело. Замысел, в который он хочет посвятить Мухаммада, потому что не найти равного ему по опыту и знаниям. «Мне нужен такой верный спутник на пути к гуриям. Втроем мы совершим то, о чем и Назари не мог помыслить», – подняв оба указательных пальца вверх, торжественно произнес Саат, взойдя на вершину собственной речи и оттуда, свысока, устремив на Мухаммада взгляд черных блестящих глаз. Он был уверен в согласии. А то зачем бы Аллах сохранил жизнь его ученому бойцу? И тут произошло неожиданное. Профессор подал слабый голос и сказал своему эмиру, что не пойдет за ним. «Прошлое оставим в прошлом. У каждого из нас свой путь». Властный Саат, которого родство с самим Одноглазым Джуддой вознесло на верхний этаж сетевого террористического муравейника, оказался к отказу не готов. Он был ошарашен и унижен перед Чеченцем, и это отразилось на лице, невольно принявшем детское и даже девчачье выражение. Его охватил гнев, на миг лишив дара речи. Крупные губы сложились в трубочку и приоткрылись, грозные брови собрались на лбу, нос побагровел. Придя в себя, Саат обвел языком губы, пересохшие от возмущения. «Неблагодарностью платит нечестивый. Нет другого пути у единожды присягнувшего. Есть одно стоящее дело, а твое место – здесь, подле меня», – высокопарно произнес он, исподволь поглядывая на то, какое впечатление эти слова произвели на Чеченца. Тот во время всего разговора с любопытством рассматривал Профессора и непрерывно вращал в обеих руках одновременно цветастые кубики.