Виталий Волков – Кабул – Донбасс (страница 39)

Вспоминая разговор, Мухаммад размышлял не столько о его сути, сколько о природе воздействия Чеченца на своего бывшего командира. Не гипноз ли? Зря они, что ли, помянули Фрейда? В немецкой тюрьме он часто слышал про гипноз, с помощью которого гуманные доктора стараются перевоспитать воришек и наркош. И про еврея-хитроплета Фрейда, эту дьявольщину придумавшего, тоже слышал. Но то – воришки… Профессору было удивительно услышать из уст Черного Саата про «пересборку народов». Нет, в простаках Саат никогда не числился, но прежде за такое сам мог кого помоложе и в зубы ткнуть, типа, не умничай. А еще удивительнее было наблюдать за тем, как этот боевик надевает на себя чалму своего старшего брата Джудды и мнит себя стратегом, каким был тот. Выходит, на тщеславии его «подловил» рыжебородый! Вот кто у них бросает игральные кости.

Вспомнилось и то, что Чеченец рассказал про другое оружие, которое назвал мемами. Это оружие тактическое, пояснил он. Мемы конструируются под различные иммунные системы – можно под китайца из провинции Хайнань, можно под башкира из Баргузина, можно под русского из Великого Новгорода, а можно под русского из Новгорода Нижнего. Можно под француза из Гаскони. Главное – собрать такой мем, который преодолеет иммунный щит сознания, заберется туда и будет там работать на энергии духа, направлять ее на то, чтобы она не пропускала туда надежды на единение и прочие сигналы, которые тот, кого Чеченец назвал словом «оператором», сочтет лишними. Цели задает оператор, а мемы создает его, Чеченца, умная машина. Иммунные щиты разные. Есть на сильных, типа, свободных людей, на всяких интеллектуалов, умников, мнящих себя самостоятельными единицами – в таких запустить мем совсем не сложно. («Это у нас называется „поймать на Эго“, – пояснил Чеченец, а Мухаммад отметил про себя короткий взгляд, который рассказчик в тот миг бросил на Саата), – наш мем этих берет в легкую так же, как коронавирус первыми сгреб тех гордецов, кто считал, что умнее Бога, закаливался, бегал по утрам и ходил в тренажерный зал. А можем дать запрос машине на мем-вирус для других, для слабых, податливых к слухам, скромных. Можно – для женщин – торговок на туркменском базаре, а можно – на медсестер в больницах Москвы. Есть на узбекских солдатиков и на немецких полицейских, есть на трудовых мигрантов в России и на сирийских беженцев в Европе. И для вас, южан-афганцев, есть свой мем. Знаете, какой, устат Мухаммад? Я это назову „мем Малалай“[52]. Или „мем мести британцам“. Такой мем нам выдала машина. Фокус в том, что наша Система подстраивается под любую фишку со „Справедливостью“. Поэтому британский спецназ снова и снова совершает у гильмендского камня[53] ритуальные убийства старейшин и детей. Все это есть вот здесь», – и Чеченец указал на коробочку с рожками. Мухаммад тогда не сразу сообразил, что он имел в виду. «Все в книге, а книга есть у нас», – поправил его Саат. И пояснил, что может понятнее объяснить гостю суть мема, их тактического оружия. Он вспомнил про старых знакомых – Логинова, которого назвал тем самым гордецом, которого следует поймать «на эго», и Балашова – этот слабак, и к нему надо подобрать «мем добра». И то и другое станет делом несложным, похвастался Саат.

Вспоминая это, когда за окнами автомобиля побежали улицы Кундуза, Профессор увидел мысленным зрением Логинова, его отстраненное выражение лица, его прямой красивый нос и тонкие губы, серебро в густых волосах. Какой он сейчас? Жив ли? Что знает о нем Черный Саат? А Балашов где? Почему их имена прозвучали из черных уст? Балашов мог стать за эти годы известным писателем, и тогда Саат сумел многое о нем разузнать. Мухаммад слишком хорошо знал своего бывшего командира группы, чтобы воспринять упоминание имен двух русских как случайность или фигуру речи. Нет, Саат – эмир мести, он не забыл ни ненависти к ним, ни жажды перерезать худой кадык Кериму Пустыннику, сохранившему писателю жизнь, вопреки его приказу.

Уже в Кундузе Мухаммада еще в течение нескольких недель преследовал рой мыслей-мошек. Они не отставали ни днем, ни по ночам. Думалось, что от судьбы ему не уйти, в этом суть знаков встреч с Саатом и с немцем на одной и той же площади Ужаса. Пусть так, не уйти, но и тут видятся два пути. Там, куда позвал его Саат, – пустота, а не смерть. Они с рыжебородым задумали покуситься не на людей, а на Джиннов моста. А он, Мухаммад, двигаясь по следам Пустынника, сумел осознать, что смерть смерти рознь, а худшая из смертей – пустота. Теперь второй путь неслучайности. Это Клагевитц. Да, не требуется зваться Профессором, чтобы догадаться: его мирная стройка – манок, а на самом деле впереди возврат в прошлое. В прошлое боевика. Уже не отпустит его с этого пути киргиз Бек. И он сам, Мухаммад, сделал выбор. Немец предложил выход, а он не улетел, а остался. Но немец не просто предложил, он дал понять, что сам рискует, а, значит, афганец ему нужен здесь. В качестве боевика? Инструктора? Легенды для уйгуров и других молодых смертников? А что, если нет? Что, если ему нужен свой человек? Тогда путь Клагевитца ему понятнее, он не ведет к пустоте саатовой, даже если тоже предопределяет жертвенную гибель. А что, если таким путем Аллах ведет его обратно к жизни? Что, если ему предстоит «отработать эту судьбу», выжить и еще раз жениться? Начать с начала в конце?

Укоренению этой мысли косвенным образом способствовала другая. Зачем им понадобилось уничтожить Россию? Ведь коммунистов и там уже нет? Не есть ли их глобальваффе, эта механическая сила, большее зло, чем коммунизм? И почему надо помочь «белым» судить русских, хотя в Гильменде ужас продолжают творить британцы, и их жестокости – следуя рассказу того же рыжебородого – куда ужаснее тех, что делали русские? Так не для того ли спас его Аллах могучей рукой бородача (а в том, что именно немец спас его от американского болида, он больше не сомневался), чтобы он понадобился Клагевитцу для того, чтобы заполучить агента среди тех, кто задумал покуситься на Джиннов моста, на цельное в человеках, и установить про-ад на земле.

Под воздействием новых мыслей Профессор стать пользователем соцсетей, где всякие умники объясняли происходящее. Он, предварительно помолившись, даже вступил в несколько групп фейсбука, хотя, чем ближе к зиме, тем реже обращался туда. Зима сулила иные, бытовые заботы. Надо было готовиться к холодам и думать о хлебе насущном, потому что, несмотря на заверения киргиза Бека, новой стройки талибы не начали, деньги местный новый вельможа тратил на верные ему отряды, на своих боевиков и им отдал все должности по хозяйству. Так что о новом оружии афганец вспомнил тогда, когда до него через соцсети долетело известие о том, что русские начали войну с американцами на Украине… А вслед за этим произошло то, чего он ожидал меньше всего, а ждал, оказывается, больше всего. Ему написал человек, в слоге которого он угадал руку Керима Пустынника… Письмо это укрепило Мухаммада в уверенности, что на второй путь ему указала высшая сила и высший разум. Что, если ему предстоит взять все зло на себя и… жить?

Глава 8

Смоленс и Яго

У генерала Смоленса родилась внучка. Она появилась на свет божий 15 августа 2021 года, и аккурат 15 февраля 2022 года он отправился к дочери, в Хартфорд. Жена находилась там уже как два дня, помогала по хозяйству, чтобы как следует встретить родственников и друзей семьи. Три месяца – достойный возраст для внучки. Родственники съезжались со всей Америки, и им, конечно, хотелось поглядеть на их родича, выбившегося в генералы. Был в их большой протестантской простой семье известный врач, но он давно умер. Есть профессор-японист, но он молодой, его не будет на дне рождения, он так и сидит в своей Японии. То ли в Токио, то ли в Киото. Смоленс лет десять назад попробовал использовать «японца» для своего дела. Так-то он этих профессоров недолюбливал и даже остерегался, памятуя об истории его предшественника Грега Юзовицки с альтер эго Чаком Оксманом, но япошки стали активничать, проявлять чрезмерную самостоятельность в Афганистане и в Казахстане, так что пришла команда их осадить руками талибов, и он вспомнил о родственнике-страноведе. Смоленс тогда был еще заместителем руководителя «афганских хлопот» в одном из отделов Оперативного директората ЦРУ[54]. Он запросил сведения о молодом человеке, и из посольства в Токио ему пришла справка, что парень читает лекции о связи между русским писателем Чеховым и мировоззрением японца, связался с христианами-самураями и даже вступил в клуб поклонников русского генерала Путятина. То есть двинулся мозгами… К счастью, этого умалишенного не будет на торжестве. Чертовы самураи, охмурили неглупого американского парня… Сам же Смоленс обязан быть на торжестве. «Не дай бог тебя вызовут твои ястребы из администрации, я их задушу, а тебе перекушу кадык», – пообещала добрая его фея, прежде чем сесть за руль непатриотичного «мерседеса» и уехать в Хартфорд. Как тут ослушаться…

Обстоятельства были против Смоленса – вот-вот начнется горячая война с русскими за Украину, и в любую минуту от него могли потребовать свежий доклад по оперативным комбинациям, подготовленным его отделом «Д» в Оперативном директорате. А комбинаций имелось несколько. И все-таки он уехал. Он успел провести очень важную встречу – и в путь. В августе, в те жаркие дни, когда армия под палящим солнцем оставляла Афганистан, а его люди из тени, наоборот, заполняли пустоту, Смоленс посмеивался над армейскими генералами. Двадцать лет они считали себя властителями Азии, а он ждал, когда трон будет отдан разведке, отвечающей за тайные операции. Так должно быть и так всегда бывает, полагал Смоленс – по-настоящему миром управляет немногочисленный пул разведчиков. В подтверждение своего убеждения он получил чин генерала и повышение по службе. Тогда новоиспеченный начальник, несмотря на афганские обстоятельства (так бегство армии называли армейские коллеги), сумел навестить дочь и повидать крохотное существо, которым пополнилась семья. И он помнит миленькие ножки с перевязочками, теплые как свежевыпеченные булочки. Бейгелс… После этого Смоленс три месяца не был у дочки, а внучку лицезрел только на фотографиях. Поэтому понукания жены ему не требовалось, чтобы генеральскими могучими руками раздвинуть тучи дел мирового порядка и оставить Вашингтон ради Хартфорда. По пути, устроившись поудобнее на заднем сиденье просторного «крайслера», начальник отдела «Д», новой секретной группы в департаменте, представлял себе две большие приятности. Путь не близкий, больше трехсот миль. Вот он, дед, целует маленькую розовую попку, а крохотная ладошка в ответ хлопает его по животу (худеть пора, а некогда). Это первая приятность. Ей он щедро поделится с семьей. А второй приятностью не поделишься ни с кем. Ни с кем, кроме, пожалуй, его феи, его генеральши. Да, ему приятно, когда ему жмут генеральскую руку, заглядывают в глаза, осторожно касаются плеч штатского пиджака, где угадываются, проступают его звезды. Джон, дорогой, какой же ты стал! Мистер Смоленс, грейт! Великий! Как же ему хочется услышать такой эпитет. И бейсбольной битой заколотить его в ухо тому негоднику, который до сих пор портит его карму. Сдох же уже, чертов Юзовицки[55]… Заставить покойника Юзовицки выслушать вот это «грейт» – стало бы самой большой приятностью… Смоленсу вспомнились заботы последних дней перед поездкой. Это все были те дела, за которые Смоленсов назовут великой семьей Америки. А сам он оказался в кругу тех людей, которые сейчас вершат и еще долго будут вершить судьбы мира. Очень узкий круг… Он, генерал Смоленс, готовит целых три сверхсекретных проекта. Первый проект – это теракт в Германии. Взрыв. Взрыв должен стать очень опасным, а его следы уведут немцев в Россию, к русским националистам. Их там называют патриотами, и это очень удобно, грех не воспользоваться. В администрации считают, что без взрыва немцев не раскачать на ведущую роль в большой войне против русских в Европе. Надышались они русским газом, ожирели, обрюзгли боши. И три дня тому назад Смоленс несколько часов подряд в «зеркальном офисе» вел деловой и уже вполне конкретный разговор со своим приближенным, с человеком для таких дел. Его Смоленс называл коротко: Отто, имея в виду Скорцени. «Зеркальный офис» – это бункер, защищенный от прослушки, хоть чужой, хоть своей. Отто обрадовал: есть люди, есть план, есть подходящие цели. Грохнет так, что сам Адольф в земле очнется. Что Адольф, сам Сталин перевернется в кремлевской стенке. Кирпич раскрошится, так грохнет. Смоленс и Отто здорово посмеялись, а когда поднялись из-под земли в кабинет Смоленса, то начальник не пожалел подчиненному отменного шнапса из Шварцвальда. Об этом заранее позаботился его адъютант… Вкус свежей груши заиграл на языке при одном воспоминании, и пассажир «крайслера» облизнулся. У дочки можно рассчитывать в лучшем случае на скотч средней руки и на неплохой коньяк, который он же и везет.