Виталий Волков – Кабул – Донбасс (страница 36)

Но где семя зла? Поначалу и позже Назари учил, что самое зло там, где справедливость и «немецкие машины» для всех, вода для всех, солнце тоже для всех и для каждого обещают безбожники. Безбожники из безбожников. Значит, зло там, где Красные Советы? Но вот Красных Советов не стало в одночасье, и пять тысяч смертников Зии Хана Назари салютом из автоматов отметили этот праздник. А когда гром залпов стих и дым осел на теплые камни, Мухаммад задумался: а что, семя мертво? Когда Назари и Одноглазый Джудда отправили его вместе с Керимом Пустынником, с Черным Саатом и с могучим Каратом взрывать Германию, Мухаммад не испытал сомнений и даже обрадовался – значит, там настоящее материнское семя зла. Там, где производят умные машины, не освещая каплей святости, святости справедливости рук тех, кто пользуется плодами их работы. Червячок сомнения зашевелился в его груди позже, уже в Кельне. Сомнение занес в его душу Керим Пустынник, и оно зрело, зрело – и вот он снова в шаге от Талиба, а где она, вера в исключительную значимость справедливости? Керим Пустынник, покидая их келью в Кельне, дал понять, что познал иной способ избавить мир от вечной войны, чем страшный взрыв и страшная жертва. Но что это за способ, он не раскрыл младшему товарищу. И нет рядом Керима. И веры нет…

Мухаммад приехал к Клагевитцу, но того не застал. «Немец в городе, в городе. Немцы уходят, меня не берут. Попроси за меня, отец, у меня семья. Попроси, он уважает тебя», – услышал он от сотрудника офиса. Это был таджик средних лет, лицо его напомнило Мухаммаду печеный каштан – такие каштаны под Рождество продавали на площадях в Кельне, и лица торговцев тоже походили на сморенные каштаны. «Какой я тебе отец», – подумал Мухаммад, а в зеркало глядеть не стал. Не было в офисе зеркала. Таджику он посоветовал не ждать Клагевитца, а бежать поскорее в Таджикистан, под крыло Рахмона.

– А что, думаешь, Панджшер и Бадахшан отдадут? Там же золото! Талибам и Ахмадшах Панджшера не отдал.

– Так то Масуд… Где он, твой Масуд?

– Так и талибы уже не те. Муллы Омара тоже не видно.

Против такого довода Мухаммад не стал возражать. Действительно, среди нынешних талибов не видать было Талиба. Ходили слухи, что их командиры за доллары служили службу богатым арабам, туркам и, конечно, пакистанцам… Профессор вздохнул тяжело и отправился искать немца в город, который не был ему родным. Одна надежда – Клагевитц выше других бородачей на две-три головы, он – гора-человек, и видно его издалека. Одна надежда и одна мысль, засевшая в памяти: с чего это таджик решил, будто немец Мухаммада уважает и прислушается к его слову?

И вот афганец, выцветший от шатаний по улицам, оказался на площади. Место показалось ему знакомым. Не по этой ли площади тридцать лет назад били ракетами «земля – земля» черти Хакматьяра, когда «Мясник» осадил Кабул, занятый моджахедами Раббани и Масуда. Мухаммада тогда не было в столице, он воевал в Джелалабаде. Но он видел кадры хроники тех дней, снятой афганцем-оператором. Трупы, «кадавры тел» (так называют куски тел немцы), расколотые стволы чинар. Их пятнистые тела пронизаны осколками. Мухаммад назвал это место площадью Ужаса. Позже платаны спилили под корень, а пни сохранились, напоминая жителям о тех жутких днях. Пни – крупные как камни, ошлифованные гигантом-ювелиром. Таким гигантом, как Клагевитц. Мухаммаду бросилось в глаза, что на одном из пней проросла сквозь плоскую гладь зеленая веточка. Афганец загляделся на нее. Росточек был свеж, как юная трава, так свеж, что к нему не липнет дорожная пыль. Солнце палило в затылок, а листочки в его свете блестели изумрудными светлячками. «Жизнь, жизнь», – несколько раз устало пробормотал афганец, этот жилец земли, гриб человечьей споры.

И тут кто-то сильный сшиб его, сгреб в сторону.

– Гоу, гоу! – в уши прорвался сквозь собственное бормотание грозный окрик. Мухаммад ударился головой о пень и на миг уснул. Сон его был явью, только другой явью – как заглянуть в колодец, в котором еще колодец, а в этом – еще и еще. Сон был взглядом сквозь подзорную трубу, вставленную в самую глубь земного чрева, в самый ад. И оттуда, из каждого колодца, наверх, в небо, взирали мухаммады. Один – инженер, другой – моджахед, следующий, далекий – отец своих сыновей. А вон тот – смертник Зии Хана Назари. А этот – снова инженер, помощник немца. И еще есть Мухаммад, который спутник Керима Пустынника. Он отличается от всех других, он – серый, не совсем живой. Разглядев серого Мухаммада, спутника Пустынника, афганец очнулся. Одной рукой его трепал по щеке, а другой, щипком двух пальцев, сжимал уздечку над верхней губой Христоф Клагевитц. От острой боли Мухаммад вскрикнул и заморгал. Немец отпустил его.

– Живой. Счастливчик ты. Глюкскинд. На перекрестке эти уроды трех пацанов – в лепешку. Бездарные уроды. Бегут от собственной тени. Театр…

Немец выглядел искренне разгневанным.

– Ты снова спас меня?

– Нет. Я тебя уже лежащим нашел. Я возвращался в офис, а тут ты на солнышке отдыхаешь, и люди вокруг. Крики. Убили, убили. А ты снова живой. Любит тебя твой Бог. Значит, нужен ты еще ему. А то сплюснул бы тебя в лепешку американский броневик.

Оказалось, солдат на броне дважды крикнул афганцу, а уж притормаживать не стали. Неслись в аэропорт. Сейчас все несутся в аэропорт.

Мухаммад протер веки. Что за сила его спасла? И отчего он не удивлен? Мухаммад будто зрением ума назад, в прошлое, увидел и бронетранспортер, который несется на него, и инопланетянина, восседающего на броне. Инопланетянин – существо в огромном шлеме, существо с черным лицом. Мухаммад в тюрьме «Оссендорф» читал книгу про внеземных – они прилетали с далекой планеты, они управляли, они манипулировали людьми, они стравливали их для того, чтобы те нашли и раскопали в Египте какую-то штуку, которую инопланетяне потеряли восемь тысяч лет назад. Читая в слабом свете, возлежа на камерной кушетке, Мухаммад представлял себе внеземного. Вот таким он и был – в шлеме, с черным лицом.

– Тебе нужно прийти в себя. Я пробуду здесь еще два-три дня, но до того, как в Кабуле во вкус войдут талибы, я улечу со своими. Ты хочешь улететь с нашими? Со мной? Я не должен увозить тебя, но если ты согласен, то я нарушу…

Мухаммад покачал головой, не дослушав, что же нарушит его добрый джинн.

– Возьми лучше офисного таджика, он дрожит как лист, но еще рассчитывает, что талибы не овладеют Панджшером.

– А ты, оказывается, добрый дейханин…

Клагевитц рассмеялся. Мухаммад только теперь учуял запах алкоголя. Пиво.

– Пиво оставите?

– Ты интересуешься нашим пивом? Значит, ты жив. Нет, конечно, бундесвер все возьмет с собой. Оно подотчетное. А я тоже не оставлю, я свое допью до последней капли. А ты, раз так решил, то уезжай обратно к Умарам. И еще: держи имя и адрес моего знакомого. Через месяц приезжай сюда, в Кабул, найди его – он будет строить дома и дороги при всякой власти. Поможешь ему, и тебе талибы место помощника министра горного дела дадут. С твоими-то знаниями и опытами… Немец расхохотался, и его смех разнесся по площади, где толпа продолжала голосить, обсуждая смерть трех юношей, задавленных неподалеку.

Мухаммад снова не удивился, услышав про какого-то знакомого и про талибов. Нечто главное ему уже становилось ясно.

– Пошли в офис, – предложил немец и повел афганца под руку. Там он усадил Мухаммада в кресло, распахнул окна, так что в комнату ворвался жар, и наказал таджику с лицом каштана нести чаю с лавандой.

Напившись чаю, афганец отставил чашку, проведя ею по столешнице, расчерченной под шахматную доску, и уперся острыми локтями в наборный прохладный камень.

– Скажи мне, немец, что это такое, когда в тебе одном разные «ты» и служат то одному, то другому, то врагу, то врагу врага, а сами живут друг в друге без ссор, эти сто близнецов.

– Конечно. Это же классика немецкой науки – расщепление личности. У нас это сплошь да рядом, золотой хлеб для Фрейда с Юнгом. Это врачи такие были. И если бы мы здесь задержались у вас, то и у вас бы такие завелись, лет через десять.

– И как, лечат «таких?»

– Я лечусь пивом. А там – кто их знает…

– Странные у вас люди тогда.

– У нас люди странные, а у вас – вся страна расщеплена, как дерево после молнии. Может быть, лучше было бы для вас, если бы русские победили и устроили бы советскую власть плюс электрификацию всей страны. Ты умный, опытный, еще не конченый человек и не старик. Поэтому я предложил взять тебя, не конченого, в Германию. Хотя твой подельник, который послужил злодеям, очень нужен здесь моим начальникам, Мухаммад. Только я тебе этого не говорил.

Но афганец не услышал подсказки от немца. Ему помешало жгучее чувство, которого он давно не испытывал. Это была обида. В нем очнулся гордый пуштун, увидевший в добром огромном джинне европейца, который вздумал высокомерно судить о древней стране! Ведь не зря учил мудрец мудрецов Керим Пустынник, что не быть миру на земле, пока не отыщется единство человека с самим собой, пока не установится общность сущего временного с Джинном моста, с вечным вневременным в самом человеке, пока не сгорят в горниле его родного Афганистана немецкие да американские, русские да китайские ереси. До той поры не быть миру, а быть – аду. В том – величие их страны! В том – особенная роль их Стана в мироздании. Потому он и расщеплен, как древо жизни ударом Божьей молнии.