Виталий Волков – Кабул – Донбасс (страница 30)

Глава 6

Черный Саат, Чеченец и Хамид

Черный Саат наслаждался жизнью в Кабуле. В его распоряжение Савадж Ханани предоставил целый флигель большого особняка, который еще хранил тепло очага прежнего хозяина. Хозяин бежал в Иран. При президенте Ашрафе Гани он занимал высокую должность в Министерстве торговли и удачно торговал, не брезговал «белым золотом», так что в доме у него всего было в достатке и сам дом в порядке. Просторные помещения, полы и ступени – из иранского мрамора, стекла и рамы – из Германии, люстры – из Италии. Да, хозяин скрылся в Иране, а повар остался, не убежал. Он и раньше был человеком талибов, их шпионом. Хотя и сам хозяин, уже бывший, еще будучи во власти, частенько встречался с талибами и заключал с ними сделки. Но, как из Кабула снялись американцы, он решил тоже сделать ноги. На всякий случай. Из Мешхеда он слал то мулле Якубу, то мулле Барадару послания, что готов послужить родному народу, если ему пообещают неприкосновенность и прежнее доходное место. Ему не отвечали. Поэтому однажды, да будет проклят тот день, он обратился к грозному Саваджу Ханани, и тот ответил, что, мол, пусть вернется, пойдет под суд, а потом, если ему сохранят жизнь за его службу вору Гани, то он сможет послужить – привратником в собственном доме. Не ограничившись таким ответом, Савадж поселил в особняке Черного Саата и его молодого приятеля, Чеченца. Дом обеспечили техникой так, как будто это офис Илона Маска – и самыми новыми компьютерами, и таким интернетом, которого в несчастном Афганистане после ухода натовцев днем с огнем не сыскать. Два генератора на всякий случай. Пользуйтесь, братья! Отдохните от лишений, а потом – за дело. За дело, Саат.

Савадж Ханани, обладатель черной чалмы и черной могучей бороды, доходящей едва ли не до лба, был лет на двадцать младше Саата, но приобрел, развил в себе манеры величия, достойные эмира. Впрочем, Саата, всякое и всяких в тюрьмах перевидавшего, вознесение Саваджа по отношению к нему не смущает. Когда-то он сам был обладателем вот такой же черной бородищи и почтение испытывал только к старшему брату Джудде, мир его праху. Другое дело, что Саата удивляет то подчеркнутое уважение, которое Ханани оказал и продолжает оказывать Чеченцу. Но удивление – не обида. Обиду взять в горсть, да рассеять как пыль по ветру. Получившему жизнь в дар, а не в подарок, негоже раздавать ее нищим…

У Черного Саата было много дней, очень много часов у него было, чтобы помыслить о собственных и чужих мыслях. А теперь он был рад делу, деятельности. Многих, многих врагов наплодило за прошедшие годы человеческое общество. Сложных врагов, гораздо сложнее, чем коммунисты-таракисты, которые когда-то ворвались в их цельный кишлачный мир. Потом врагами были советские солдатики и их же инженерики-коммунисты. А потом… Потом врагами стали те, кто создал общество соблазна. Дальше была темница, и вот сейчас выяснилось – за ее пределами все так усложнилось, что без Чеченца не разобраться. Миром будут править те, кто научится вправлять мозги так же ловко и быстро, как костоправ – суставы и позвонки. Те, кто получит в руки умение лепить из мозговой глины кувшины той формы, которую вообразит ради собственной потехи или надобности. Потому что власть над сознаним – это высшая земная власть. Выше только Аллах. Саат много думал об этом. Аллаху было угодно свести его с Чеченцем. Зачем? Не для того ли Аллах бросил его тело в тюрьму и отвратил его от свершения замысла, который тогда казался великим[46], чтобы сохранить для для иного замысла, великого вдвойне, втройне? Или настолько великого, что не найти ему меры в прошлых замыслах? У Чеченца в руках – новая, новейшая умная машина. Она гораздо мощнее, чем атомная бомба. Так он говорит, и Саат ему верит. Чеченец, несмотря на молодость, обладает даром убеждения. Он ничего не говорит всерьез, но в его словах есть признак, знак неслучайности. Через него проходит сила вещей. Сила – это главное. И Аллах именно с ним свел Саата. Не просто свел, а привел к нему через предательство Керима Пустынника, в котором даже Одноглазый Джудда некогда признал величие провидца. Саат возненавидел Пустынника, из-за отступничества которого ни он, ни люди из его группы, ни брат Джудда не покрыли себя славой, превосходящей славу Усамы. Он ненавидит Пустынника и теперь, по прошествии стольких лет. Но они, эти годы, не прошли для него даром. Он уже умеет разделить ненависть к исполнителю воли и к повелителю. Напротив, закон связи поводыря и ведомого состоит в том, что ведомый должен получить знак от поводыря, куда идти, от самого ненавистного. В ненависти познается истина, не в любви. Не ненависть слепа, а любовь, если искать знаки судьбы на небе, а не на земле. Чеченец – избранный. Иначе позволено бы ему было в камере работать с компьютером и изучать бумаги и книги, которые ему туда то и дело приносили надзиратели? Он помог Саату разобраться в том, что предназначение воина, будь то воин Аллаха и пророка его Мухаммада или Укр – это послужить новым властителям-костоправам, научиться их умению вправлять мозги и на своих гончарных кругах ваять человеков по своим чертежам, овладеть этими кругами и их же уничтожить собственным их оружием. А, уничтожив их, слепить свой мир из новых людей, сильных, энергичных богочеловеков. «Что неверного возвысит, то его и погубит» – так однажды сказал Чеченец, и Саата увлек смысл, таящийся в новой для него формуле. Чеченец не был чеченцем, как поначалу подумал Саат. Не был он и арабом. Не был он и истинным мусульманином, а нес в себе какое-то свое верование, которое показалось афганцу не только не чужеродным, но привлекло его. Чем? Поначалу тем, что он без страха использует слово «смерть». Он – поклонник культа смерти. Дальше – больше. Верой в сильного Героя, в Смертника, в оправданность Вечной войны. Убежденностью в победе силы над слабостью и над сомнениями, уверенностью в возможности создать, породить народ новых, современных, сильных героев, свободных от предрассудков жизненности и манков любви. Новый народ смертников. «В каждом украинце, еврее, чеченце, русском есть энергия саморазрушения. В одних больше, в других она – почти на дне. Мы первые, кто ее умеет использовать. В нас и в вас – больше всех. Вместе – это же ядерный реактор… Народа с такой современной энергией еще не было на земле», – эти слова, насыщенные пафосом, как кандагарский гранат – солнцем, понравились Саату, а к усмешке парня он привык, он ее перестал замечать. Привлекло и слово – «современный». Оно, ранее непонятное, неведомое Саату, после встречи с Чеченцем обрело выпуклость и привлекательность. Это значит, он, Саат – не залежалый товар, а зрелый да новый. Бывало, когда рыжебородый объяснял ему, что представляет собой компьютер и нейронные сети, или растолковывал устройство трехмерных принтеров, чтобы провести аналогию с тем, как он собирается «масштабировать» опытные образцы героев, «печатать» новый народ, Саат вспоминал о Мухаммаде Профессоре. Такой помощник ему бы не помешал с его инженерными познаниями и «немецким» влечением к технике. Да, в отсутствии Мухаммада Саат обнаружил в себе неведомую прежде эмоцию – он заскучал по старому товарищу. А ведь раньше его раздражали мечтания Профессора о том, как прекрасно и разумно со временем будет устроена афганская община благодаря точным немецким машинам-землеройкам, как с пользой для людей, для новых людей она будет устроена! Раньше Саата могли разгневать рассуждения о том, что для благополучия уже есть машины немецкие, осталось только встряхнуть человечество большим взрывом, и появится новый человек, способный захотеть их использовать не во вред, а ко всеобщему благу. Лживыми, заумными и пустыми мечтаниями считал надежды Профессора Саат во времена их пребывания в Кельне. Дурной была его логика, ведь как можно ждать блага от машин, сделанных руками и умом тех, кого ты уничтожишь огромным взрывом? К тому же нынешний Саат готов был признаться себе, что не только не понимал, но и ревновал Мухаммада, не желая его близости к старому Кериму Пустыннику… Ревновал, потому что Профессор Пустынника считал своим наставником и истинным командиром, а не его… Оказывается, и в этом обнаружилась рука Аллаха… А теперь, оглянувшись назад, Черный Саат с удивлением повторил слова Мухаммада про нового человека. Конечно, ведь ни Мухаммад, ни сам Саат двадцать лет назад не могли знать про будущую встречу с Чеченцем, не могли предугадать, какой работой занят рыжебородый, какое современное оружие он создает. Какого рода гончарный круг! Нет, не ремесленный круг, а станок по конструированию и массовому производству тех самых новых людей.

В баграмской камере, вдвоем с Чеченцем, Саату перестало быть скучно той скукой, которой скучают многолетние узники. Скучная это скука, когда жизнь есть, а как будто нет. Ночь без дня, или день без ночи. Знать бы, что нет ее вообще, в природе, ночи, или нет дня. Тогда не так скучно скучать… Зато там же, и из-за Чеченца, он заскучал по Мухаммаду, но не скучанием тоскующего, а прагматичным скучанием нуждающегося. Нет-нет, а бывший командир группы смертников вспоминал рассуждения своего подчиненного, в которые нет-нет, а влезали иностранные умные словечки – Erdaushubgerät… – немецкая землеройная машина, предмет мечтаний досточтенного Мухаммада, машина для прокладки тоннелей. Метро… Метро, как в Москве… Иногда Саат развлекал себя тем, что старался представить себе судьбу Мухаммада. Жив он, или как могучий Карат и как Одноглазый Джудда, уже отправился к гуриям? Мертв должен быть и предатель Керим Пустынник, сгнил где-нибудь от собственной немощи, как древний Верблюжий царь. А Мухаммад, может быть, еще жив. Саат давно не вел счет собственному возрасту, но был уверен, что за шесть десятков он перевалил. А Профессор его моложе, пусть не сильно. Их разделили еще в Германии, в кельнской тюрьме Оссендорф. Мухаммада оставили сидеть там, а Саата вытащили оттуда и принялись таскать из одной тюрьмы в другую – на самолете люфтваффе из Нервениха в Термез, потом – в Баграм и уже затем – в Пули-Чархи, в одиночку. Жестко держали. А он не горевал, не ломался. Он был готов к такому испытанию. Что одиночка тому, кто был готов к жуткой смерти! Но Саат, считая себя гораздо более крепким духом, не исключал того, что, если такое же испытание выпало Профессору, тот не выдержит и умрет. Или, наоборот, тощий инженер, как микроб, оказался способным выживать среди плесени? А если так, то сколько ему сидеть? Есть ли в нем желание выйти на свободу и продолжить прежнее дело по-новому, под его началом? Такая мысль была чем несбыточнее, тем крепче было желание снова командовать Мухаммадом и взять наконец верх над Керимом Пустынником…