Виталий Волков – Кабул – Донбасс (страница 31)

Как бы то ни было, благодаря общению с Чеченцем Саат захотел оказаться на свободе и, еще будучи за решеткой, помыслил снова о величии, о славе – и вот еще один знак – последовало освобождение! Как ему было не взять с собой рыжебородого, в котором он уже помыслил того верблюда, на котором он преодолеет пустыню жизни, отделяющую его от славной смерти и вечной славы. Имелась, впрочем, у Саата и другая причина помыслить об освобождении и даже о возвышении…

По-настоящему удивил Саата тот день, когда из Пули-Чархи его поутру перевели в отдельный подвал в Баграме – его называли «следственным изолятором номер ноль», или «нулевой допросной». Это случилось года за два до освобождения. Саат тогда быстро догадался, что никакая это не допросная, а частная тюрьма для спецконтингента. Камера была камерой, но в ней не сыро, не так мерзко, как в Пули-Чархи. Можно сказать, номер на двоих. На двоих – потому что к нему на следующий же день подселили того самого Чеченца, а затем рыжебородому принесли компьютер и еще какую-то ерунду с проводами и рожками. Провода и рожки вызвали не только удивление, но и уважение у Саата. Вот он, прогресс, о котором когда-то любил рассуждать Мухаммад Профессор… Так началось путешествие Саата в мир новых технологий. Чеченец по прошествии трех суток, проведенных вместе, посвятил Саата в свою тайну. Он – с Украины, его старший брат воевал против русских в Чечне. Поэтому – Чеченец, такой позывной на войне с «орками». И эта война – вечная. А он в ней – самый главный герой, хотя и не стрелял ни разу.

Уже тогда Саат предположил, что сосед – подсадной, а, значит, у американцев на него, на Саата, имеются виды. Вот тогда у тертого террориста родилась надежда на освобождение. Он не ошибся. Через несколько месяцев их обоих вернули в Пули-Чархи, хоть и без компьютера, но снова в одну клетуху. А еще через месяц Кабул пал и Саата одним из первых вызволили бульдоги Саваджа Ханани. Они с Чеченцем оказались во дворце, каким Саату после тюрем, после раскаленной августом камеры показался флигель особняка бывшего чиновника. Он ходил и ходил босыми ногами по иностранному зернистому мрамору и не мог находиться. Ступни впитывали холод, как корни впитывают влагу. И тогда Саат впервые осознал свою особенность – он не помнит, что такое любовь, зато ничуть не утратил вкуса к тому, что зовется интересом. Аллах послал ему чьими-то руками Чеченца, а вместе с ним – ожидание нового замысла и великой миссии. Это счастье? Нет. Саат обрел привычку не путать радость со счастьем. Так что не счастье, но удивление. По поводу того, чьи же руки привели его к Саваджу, а Чеченца к нему, он не беспокоился. Ведь все в конечном счете в руках Аллаха, а послание его приходит от ненавистного, не от любящего.

У Чеченца имеется волшебный разноцветный кубик. Еще в тюрьме никто не отбирал у него игрушку. Кубик вертится, крутится во все стороны, похрустывают в его нутре шарниры. И в умелых молодых руках из картины смешения цветов, из хаоса вселенского (такие слова нашел бы предатель Керим) возникает, создается, собирается порядок – то стороны становятся одноцветными, то на них возникают узоры, кресты или полосы. Чеченец научил Саата собирать кубик почти так же быстро, как справляется с этим он сам, и едва ли не быстрее, чем сам Саат собирал когда-то автомат Калашникова в лагере подготовки Зии Хана Назари. Тренировки, постоянное мусоление пальцами вертлявой кубической игрушки погубило несколько экземпляров этого чуда пустой инженерной фантазии, и как только снашивались шарниры у одного, ему на замену у Чеченца появлялся другой, новенький. «То есть американцы даже не скрывают, что его сокамерник – их парень», – рассудил Саат. А Чеченец все улыбался, мол, постигай, постигай. Нет, конечно, не умение собирать кубик Рубика вызвало ту степень интереса к Чеченцу, которая в чем-то сродни привязанности…

Чеченец таскал при себе кубик не просто так. «Я с помощью вот этой штуки, – он тыкал в лептоп, – должен уметь в любом мозгу любые ненависти собирать и любые пристрастия. Как в кубике, по заданным профилям сознаний. Цвета надо знать, и конструкцию, рисунок. А дальше – вперед. Та же самая технология, что с кубиком. А вот как профили сознаний составлять, чтобы все время опережать врага, чтобы его разрушить изнутри, из мозга, из его веры в желание жить и жить народом – это сейчас задача номер один. Решим ее – мир наш. А тогда задача номер два – создать новый вечный народ. Это – мое оружие. А теперь – наше оружие. Ты теперь мой старший брат, Черный Саат. Извини, что моя борода – огонь, она не почернеет».

– Ты придумал это оружие? Или британцы? (Саат всех натовцев давно уже прозвал британцами.)

– Англичане давно все придумали. А я додумал. У нас на Украине мозги пошустрее. У нас и у вас. Вот ты – ты ведь не просто афганский араб. Ты из тех потомков пророка Мухаммада, которые из Аравии пришли на эту землю и принесли ислам. Значит, ты – особенный. Ты уже перешел грань смерти, как и я, как и мой народ.

Саату было приятно слышать про великую роль его предков. Он не слышал насмешки, скрытой в рыжих клочковатых волосах.

– Украинцы – разве не те же русские?

– Есть такая штука – этногенез. В точках кипения истории гибнут прежние народы и создаются, свариваются новые народы, более энергичные и готовые к героическому. Я – зерно нового народа, и ты – зерно нового народа. Русских не станет, не станет немцев. Зачем нам немцы? Айн-цвай-драй… А будем мы. Новые люди.

– У тебя есть дети? У меня нет и не будет сыновей. Я не стану зерном нового народа, – ради объективности констатировал Саат.

– Ты не вполне понял мою мысль. Что объяснимо – нам еще предстоит понять друг друга. Не семя рождает народ, а герой. И вот эта штука, которая соберет мозги по-геройски… У одних. И разрушит – у других. Очень скоро, брат. Стали бы нас кормить кандагарскими грантами, если бы не ждали моей атомной бомбы для мозгов.

Что еще требовалось Саату, чтобы убедиться – американцы и всякие прочие британцы не просто так свели их вдвоем. И тогда он спросил молодого человека прямо: зачем? Чеченец как раз елозил возле компьютера, выбивал чечетку на клавиатуре, которую он по-русски называл «клавой». Оторвав темно-зеленые глаза от экрана, он хмыкнул в бороду.

– Мочить неверных бомбами или химией – дело не такое сложное, верно? И войну до конца так не выиграть.

– Не в одной победе на земле моя цель, – возразил афганец и ощутил себя в роли своего старшего брата, Одноглазого Джудды. Тот умел произносить слова, которые сродни ступенькам из мрамора, ведущим к самым небесам, – вера и дух…

– Между землей и духом еще есть кое-что или кое-кто, – перебил Чеченец с присущей ему снисходительной усмешкой.

– Кто же?

– А мировое сознание. Есть такое.

Чеченцу было невдомек, как больно резанули эти слова по самому сердцу его собеседника. Черный Саат вспомнил облик того, к которому ревновал, того, которого ненавидел. Про мировое сознание мог зарядить фразу Керим Пустынник. Только называл старик всю эту мороку то ли Джинном моста, то ли еще как-то. До сих пор по ночам мерещилась Саату фигура высокого сухого человека, его узкое горбоносое лицо, его взгляд не на, а за тебя. Слышался голос, который вещал про Джинна моста… «Джинн моста – не вершина, а сумма сущностей пути. А путь – это не ясность, не средняя линия, не единица. Если обрести такую зоркость, чтобы угадывать в себе цельное, чтобы на себя глядеть глазами своего Джинна моста, на свои побуждения, на дела свои, то можно узреть подобие низшего высшему». Шайтан-старик, не оставляет его. Двадцать лет скоро будет, как из Кельна ушел от них с Профессором и нырнул в никуда Пустынник, – а как будто случилось это вчера. Нет, сегодня. Говорил ли он про мировое сознание?

– Я знаю. Был у нас один старик, он пел нам песню о том, что твое Мировое сознание – это Джинн моста.

Саат за время, проведенное с Чеченцем, успел отметить, что вызвать выражение удивления на его лице невозможно ничем. Заносчивый украинец информирован обо всем на свете. В единении с чудесным его компьютером он возомнил себя высшим существом, небожителем. И уж в том, что касается таких современных материй, как мировое сознание, он в Черном Саате точно не видел равного. Откуда боевику Назари знать о вещах, которым его самого обучали лучшие британские специалисты! И тут впервые глаза собеседника полезли на лоб. Что это за Джинн моста, про которого знает Саат?

– Джинн моста? Забавно. Не слышал. Зашпайхерил. Услышал я тебя, как сейчас говорят русские. Посерфлю в сети. Респект.

– Услышь. Посерфи, – в тон ему добавил афганец. Он считал, что высокомерие Чеченца ему безразлично, а тут – оказывается, испытал удовлетворение, как от прикосновения к холодному кувшину в зной. Чеченец заметил это и мгновенно овладел своим лицом.

– Значит, ты, брат, в курса́х про мировое сознание. Хорошо. Отлично. Вундербар. Так вот те, кто завоюет эту территорию, те и победят.

– Это как, завоюют? – Саат крупной бурой ладонью прижал бороду к груди.

– А вот так. Когда я, мы станем хозяйничать там, где исток мирового сознания, – а мы станем, – вот тогда мы сможем диктовать, кто за что воюет, что для кого победа, что для кого счастье. Кто герой, а кто – пыль подковерная.