Виталий Волков – Кабул – Донбасс (страница 29)

– Ты ошибся, уважаемый господин. Мы не узбечки. Мы сейчас уедем, но твой хозяин огорчится и изругает тебя, если узнает, как ты обошелся с его родственницами.

– Он изгонит тебя отсюда, – добавила вторая женщина на дари. Привратник едва понял ее.

– А ну, уходите. А то пинками отгоню, – пригрозил привратник, изрядно обозлившись на нахальных непослушниц.

– Не уйдем. Не посмеешь, соседи увидят. Трус, тупой узбек, – парировали наперебой женщины. Они его дразнили, но кровь уже ударила в виски, гнев схватил его за волосы и вышвырнул за ворота, в страсти наказать их. Он толкнул одну в плечо, и та упала. Он развернулся ко второй в намерении схватить за руку и оттащить к белой машине, но не смог. Сила холодная, как мгновенный всеохватывающий азот, парализовала его. Что произошло, осталось за пределами его сознания. Женщина же прислонила его к ограде и прошла внутрь. Вторая – за ней следом. Обе быстро в дом. В руках у них оказались автоматические пистолеты.

Полковник Курой (а так афганец, даже будучи уже генералом, называл сам себя, говоря иногда о себе в третьем лице, так он хранил память о спутнике по судьбе, русском полковнике Миронове, называвшем его полковником) поселился в особняке давно, с той поры, как распространил слух о собственной смерти. После точного выстрела, произведенного в Зию Хана Назари, он ушел в Иран, провел семь лет неподалеку от Мешхеда с документами местного торговца зерном. Уход туда был давно подготовлен им, а с иранской госбезопасностью у него имелись давние хорошие отношения, и сам генерал Сулеймани бывал в былые времена в его доме. Но однажды друзья-иранцы предупредили его, что его бывший начальник, маршал Фахим, не поверил в его гибель и вот-вот обнаружит его в Иране. У маршала свои влиятельные приятели в САВАКе. Друзья предложили помочь перебраться в Европу, но Курой предпочел замести свой след сами, совершив несколько заячьих петель, обосновался в Казахстане. Теперь это был добропорядочный иранский торговец Бабак Мавлави. И в тот осенний день, когда у его дома остановился большой белый автомобиль, перекрывший обзор ворот для соседей, Бабак Мавлави находился у себя и пребывал в поиске слова. Слово «жизнь» как таковое его не устраивало. Что есть жизнь? Можно считать жизнью способность продлить себя, удвоить клеточное подобие самому себе. А можно жизнью признать способность сохранить смысл, вложенный в существование клетки. Слово – само по себе тоже жизнь, если оно содержит замысел. Но каким должен быть замысел, чтобы Бог вложил в него осуществленность, то есть жизнь-жизнь? Что определяет решение Бога, вложить ли ее, осуществить ли или оставить в тени слова? Бабак Мавлави, седой, широкоплечий, крепкий старый мужчина, искал слово. У него не выходил из головы тот миг, когда палец прижал спусковой крючок английского «Бура», и пуля бесшумно понеслась в грудь существа, показавшегося вдали, на перевале. Пуля понесла в себе смерть тому, кто назвал себя Великим Воином Ислама. Но отобрала ли она жизнь у той сущности, которая составляла жизнь существа? Как убить так, чтобы оставлять жизнь, чтобы отделить ее от не жизни? Потому что все, что происходит вокруг, видится Бабаку Мавлави все более откровенной, неприкрытой битвой жизни и не жизни.

От поиска слова его отвлек зум тревожной кнопки. Кнопка всегда находилась при нем, даже ночью, и не в первый раз его охранники привели ее в действие. Поэтому хозяин особняка остался спокоен. Он взял в руку домашнюю рацию и спросил у охраны, все ли в порядке. «Чужие. Опасность», – донеслось оттуда, а вслед за такими словами прозвучали тихие звуки, похожие на чмоканье младенца, пригубившего соску. Бабак Мавлави улыбнулся. Белый ус встопорщился. Выстрелы, глушитель. Что ж, пришел час, слово вызвало осуществление. Он ждал этого. И он – готов.

Полковник Курой не стал прятаться и выжидать. Он вынул из ящика письменного стола два ножа, в каждую руку по тяжелому клинку из немецкой стали и решительно вышел из своего рабочего кабинета, расположенного на втором этаже. Но не стал спускаться по лестнице, а зашел в узкую дверь, ведущую на потайной балкончик, спрятанный от глаз соседей внешними стенами. По лестнице зазвучали быстрые легкие шаги. Спешили двое. Дети? Женщины? Он выбрал момент и, напружинившись, выскочил к ним. Правая рука сохранила ему верность. Бросок ножа, и лезвие прошило горло с такой силой, что тень в черном пригвоздило к стене, словно бабочку к бархату. Следующим движением Курой левой рукой полоснул другим ножом по руке второй гостьи, пришедшей за его жизнью. Она коротко вскрикнула, пистолет выпал, рука в локте подогнулась, как перебитая лапа у собаки. Перерезал сухожилие над локтем, сообразил он, но для верности прихватив женщину свободной пятерней за плечо, дернул на себя, зажал рот и резанул по второй ладони, отрубил ей палец. Теперь не выстрелит, не зарежет…

Допрос пленной, который после наскоро осуществленной перевязки с пристрастием провели сам Курой и выживший охранник-наблюдатель Фарах (привратник-узбек, которому шприцем было вколото какое-то вещество, не скоро вышел из столбняка, а охранник-водитель, вставший на пути женщин, был застрелен), привел полковника к убеждению, что не маршал Фахим направил за его головой подготовленных убийц. Это наследники покойника Назари мстят за его гибель. Кто они? Этого он не знал. Нынче в Афганистане, да и в странах бывшей Средней Азии столько развелось небольших групп, которыми руководят люди, называющие себя то последователями Усамы, то братьями Назари… А управляют ими, платят им и пакистанцы, и катарцы, и саудиты, и турки, и британцы, и, и, и… Если они нашли его здесь, под именем мирного иранца, то нет ему резона дальше прятаться. Поэтому, чтобы защитить себя, пора снова вернуться в их игру и знать о них столько, сколько они хотят знать о нем самом.

И вот, не прошло и нескольких месяцев, как в Бонне появился афганец, Керим Вазари. Кое-кто из тех, кто постарше, признал в нем человека, некогда близкого ко Льву Панджшера, а потом – к маршалу Фахиму. Где он был все эти годы, никто не знал. Ходил слух, что он побывал в Индии. Но для остальных он стал уважаемым писателем Керимом Вазари. Люди образованные, интеллигентные слышали о его книге «Опыты учений о жизни и смерти». Немцы из культурных объединений, оставшихся еще в бывшей столице, стали приглашать его на «ориентальные вечера» и выставки. А, самое главное, Вазари быстро занял достойное место в афганской диаспоре как человек, многое и многих знавший и не стремящийся кого-то обвинить, унизить, а, самое главное, который не жаден ни до славы, ни до власти. Обустроившись как следует в Бонне, он направил заказное письмо своему давнему знакомому, Логинову, предварительно выяснив, что тот по-прежнему живет в Париже, куда он его самолично много лет назад спрятал от глаз ищеек Хамида Карзая.

Логинов, ознакомившись с содержанием конверта, придя в радостное волнение, но испытав тревогу, сразу же ответил письмом на указанный там электронный адрес. И получил в ответ короткий мейл – с номером телефона-телеграма. Володя, сделав из такого ответа вывод, что Курой шифруется и шлет ему связь на какой-то крайний случай, номер-то «забил» в телефон, но из осторожности больше не написал и не позвонил. И так вышло, что первый звонок Логинов сделал уже из Москвы, в ту самую февральскую ночь, когда Кремль объявил о решимости биться с Западом за Украину… Что его побудило вспомнить об афганце? Может быть, неприятное воспоминание о том, как советские войска входили в Афганистан во имя исполнения своего долга? А потому уходили оттуда в страну, доживающую последние месяцы? Тогда долг был назван интернациональным… Да, Логинов, конечно, вспомнил о той войне Афганистане, но вспомнил иначе, этот очень зрелый, седой мужчина, походивший и по афганской земле, и по Европе. «То, что убыло тогда, должно и прибыть», – может быть, так он подумал или как-то иначе, а только не эта мысль побудила его обратиться к Кериму. Может быть, тогда, уже в глубокой ночи, его и Керима снова связали слова. Всего несколько слов. «Мы с тобой оба – за жизнь, не за смерть. За эксас. Помнишь, что это на пушту? Нет? Это жизненность. Только не совершите нашей ошибки. Не вздумайте поддаться на хитрости англичан и распасться на племена»…

Логинов задумался о том, что такое жизненность? Что есть жизнь-жизнь, чем она так отличается от просто жизни? Ему вспомнились собственные рассуждения об интеграле по траектории жизненного пути, равном значению функции жизни, рационального и иррационального в ней, вычисленной в особой точке этого пути. Вспомнилось и учение старого иудея Моисея Пустынника о Джинне моста, в котором собрана вся суть жизни человеческой. Жизнь, избавленная от нарядов вре́менного. Вспомнился сам Моисей, сухой, не жизненный, а будто бы вечный. Человек, равный своему Джинну моста, будто бы и не живет? Или совсем наоборот, только тогда он «жив-жив», жизненен, когда он подобен своему Джинну моста?

В тот день, тем вечером, когда календарную зиму сменила весна, воспоминание о Кериме, воспоминание о Моисее, воспоминание о чуждом ему, но необходимом и неповторимом Миронове, погибшем страшной смертью, слились с мыслью о себе, о человеке, который мыслил себе предназначение высокое и чувствовал в своей душе силы необъятные… Но пока он не познал, что есть «жизнь-жизнь», что есть жизненность. А, значит, его путешествие продолжается, есть еще новая земля, а то и новая планета впереди. Россия? Сын взрослый, сын прекрасен, отец справился с этой задачей, а сам еще не старик для того, чтобы снова попробовать познать, что же есть жизненность? А о том, о чем предупредил афганец, об опасности «распасться» – не думалось. Не помыслилась такая опасность Владимиру Логинову в тот день, в тот особенный вечер, когда календарную зиму сменила весна и когда память, этот вечно тлеющий уголек, обдуло новым ветром.