На согласование действий с десантниками Барсову отводилось два дня – убрать товарища А. надлежало четырнадцатого декабря. Здорово. При поддержке всей мощи усиленного батальона…
– Товарищ генерал, – тихо сказал Барсов, – я вам ответственно заявляю прямо сейчас – мы все там ляжем. И легли бы, даже если бы броня прибыла в боекомплекте. Здесь не батальон нужен, а дивизия, и не два дня, а две недели. Простите, но в спешке только кошки родятся, а я как специалист говорю – цинка много понадобится. Люди города толком не знают, по объектам не работали.
– Что ж вы тут делали все время? – спросил Мамедов. Спросил скорее порядка ради. Ответа дожидаться не стал. До этого он уже выяснил у Ларионова, что на обещанное Москвой мощное парчамистское подполье военным рассчитывать тоже не приходится.
Особо уже не раздумывая, Мамедов связался с министром обороны Установым и доложил о полной неготовности проводить операцию. Так прямо и сказал. Министр долго шамкал что-то на том конце провода, видно, сердился и угрожал, но генерал держался твердо, раз за разом повторяя, что и специалисты из Комитета смотрят на дело столь же мрачно.
Кремлевские жернова закрутились, поскрипывая, и смололи наконец плохую эту новость в муку времени. В Баграм, конечно, отправили на замену проверенную технику, батальон, и впрямь усиленный, перевели на подступы к дворцу, объяснив это Амину как первый шаг выполнения его просьбы о помощи, но у границы, в нескольких сборных пунктах, начали формироваться, конденсироваться из стальных капель мощные армейские группы. Вооружение этих групп, наличие там, помимо танковых, еще и ракетных и зенитных частей, сказало бы опытному наблюдателю – Москва отказалась от идеи микрохирургической спецоперации. Установ воспользовался сбоем машины, взял верх над оппонентами и теперь всей явной силой оружия намеревался объяснить врагам социализма, что Красная площадь может вздуться бицепсом не столь уж далеко от Индийского океана.
Новую дату операции опять не сообщили, но поручили „зенитовцам“ осуществлять разведку объектов. Естественно, ничем себя не обнаруживая. Предстояло готовить захват Генштаба, почты, телеграфа – всего, что учил захватывать великий В.И. Ленин. Но главное внимание следовало обратить на объект, названный „Дубом“, в чьем дупле находился охраняемый своей верной гвардией, своей личной охраной, а также ничего до поры не подозревающими сотрудниками советской „девятки“ председатель Революционного совета Демократической Республики Афганистан Хафизулла Амин.
…
Ларионов встречал прибывающие войска в Баграме. Первое, что его поразило, – это тяжелый гул Илов, насевших на маленький военный аэропорт, который стал похож на рассерженный улей.
Изрядно впечатлила представителя СВР и встреча с Бабраком. Кармаль мало изменился за то время, что его не видел Ларионов. Мало изменились и его привычки – в Баграм он прибыл в компании любимой женщины Анахты, с которой Бабрак и поселился в отдельном блиндаже. „Молодец, патент держит. Чего время терять!“ – смеялся прибывший тем же бортом коллега из Комитета. Но Ларионову отчего-то было не весело – нехорошо начинать замирение с мусульманами с любовницы. Жен имей сколько хочешь, на сколько кишки и кошелька хватит, а вот любовниц – нет. Грех большой.
Дурное предчувствие оправдалось совсем скоро, когда Кармаль на БМД, с десантной колонной, двинулся в Кабул. Сутолока была жуткая, офицеры после крушения самолетов двигались злые, насупленные, что грозовые тучи по небу, то и дело накатывали друг на друга клубами. Командир десантной дивизии, с которой пражский гость направлялся в свою столицу, матерясь, сетовал Ларионову, что до взлета, считай, не ведал, куда их двигают и зачем.
– Из Витебска бросили в район Балхаша! Думали – учения! – кричал генерал, дыша на представителя тяжелым чесноком. С Витебска у него духан держится, что ли? – А пакет вскрываю – мать твою, в Афганистан перебрасывают. На те, бабушка, Юрьев день! Я за карту – где он, этот Афганистан хренов? Куда ехать, чего ехать? Семьдесят шестые ждут, а мы, как тараканы под светом, бегаем…
Выход десантников в Кабул задерживался из-за Анахты Ратыбзат. Зад у нее оказался столь габаритный, что никакими усилиями его не удавалось пропихнуть в люк десантной машины. „Где они только армейские портки такого размера нашли“, – дивился Ларионов, глядя, как одетую в советскую военную форму любовницу несколько десантников стараются затолкать в БМД.
– Ну ты видишь, мать твою, что делается! Ехать надо, а эта – как пробка! – орал генерал, позабыв уже про все дипломатии. – Вы что, вашу мать, под трибунал хотите?! Пихайте ее, блин, так ее растак, прямо с ушами внутря!
– Застряла, товарищ комдив! Мертво стоит!
– Что? Что ты вякаешь там?! Обратно тяните. Или вам штопор подать, недоумки?!
– Да влезла плотно, ни туда, ни сюда, что хрен в щелке. Пропоносить бы ее, мож, тогда полегчает, – тоже не сдерживаясь, отвечал сержант, тянущий Анахту под мышки наверх. Его сочный голос заглушил крики самой виновницы задержки.
– Я те пропоношу! Я те здесь устрою желудочный курорт Минер-ральные В-воды! Дивизия на марше… Трибунал… – Комдив угрожающе побагровел, но в этот момент то ли кто-то снизу рванул с силой, то ли сама Анахта от волнения похудела, только тело ее вдруг провалилось в люк целиком, лишь ладони взметнулись вверх на прощанье, словно крылья птицы.
Генерал посмотрел обалдело на сержанта, потом на Ларионова:
– Все, тронулись… Ух… Блях… Цирк-шапито!
Десантники только выдвинулись из Баграма и сразу встали. Перед их колонной на Кабул катилась другая дивизия (как потом понял Ларионов, это была часть той самой, ставшей вскоре знаменитой, „дикой дивизии“, составленной из таджиков и узбеков). „Дикие“ впереди остановились, им в хвост уткнулись шедшие за ними части. Ларионов поспешил в голову колонны, раздвигая встревоженных солдат, крича, что он из советского посольства, и требуя старшего. На него махали руками, материли и показывали на все четыре стороны света.
По обе стороны дороги, до горизонта, до самого неба, как вздыбившееся волнами море, простирались зелено-голубые виноградники. Пахло жженой краской, впереди дымились перевернутые машины, лежали убитые солдаты. Их было много, человек восемь. Представителя СВР поразили лица живых, бродивших вокруг трупов, – по ним блуждали растерянные, виноватые улыбки, словно им неудобно было за тех, кто из шалости устроился прилечь на земле. Наконец перед Ларионовым возник офицер, назвавшийся старшим:
– Майор Ибрагимов.
– Что случилось, майор Ибрагимов? – как можно спокойнее спросил Ларионов.
– Из зеленой зоны стреляли.
– А вы что, спите? Вы что, в „Зарницу“ играете? Дай им в дышло!
– Нам приказ – не стрелять.
– А танки у тебя есть, Ибрагимов?
– Есть.
– Так что же ты, майор?! Разверни и дай! Твоих же людей крошат!
– Куда развернуть-то? – Майор часто-часто моргал и переминался с ноги на ногу. Видно было, что он и рад бы дать, да сомневается. – Вы штатские. А меня потом как развернут, как дадут! Приказ у меня – не стрелять!
Ларионов понял, что убеждать Ибрагимова бесполезно.
– Подцепи танком машины, оттащи в сторону. Ты здесь всю армию держишь, Ибрагимов.
Через полчаса колонна опять поползла длинной зеленой ящерицей, несущей в своем чешуйчатом чреве тысячи разных человеческих жизней, скрепленных с этого дня и уже надолго – как разные листы бумаги огромной стальной скрепкой – одной судьбой»[41].
Увы, у нас для вас нет другой истории. У нее для вас нет системы Станиславского в предложенных обстоятельствах. Нет у корпуса генерала Павловского никакого выбора. Есть только выбор из нескольких судеб у его солдат, у их жен. Но не у их матерей… С таких слов и начать? Ведь пока еще есть выбор у солдат и их генералов. Или уже нет?
Вот светлый кабинет с высоченными потолками и белыми-белыми стенами, с тяжелыми золочеными портьерами на окнах (вероятно, Кремль?) и огромный, белого же мрамора, стол. За столом – люди в дорогих костюмах. У людей нет лиц. Видны только спины. Во главе стола, белого, как горный снег, – человек. Он сидит, низко склонившись над столешницей. Его не увидеть за спинами тех, которые в костюмах. Но слышен его глухой, усталый голос. Он задает вопрос тем, которые в костюмах. Вопрос звучит тихо, но настойчиво. Воевать или уступить? Вот что он спрашивает. Он ждет от людей в костюмах соображений. Что они ответят? Маша-Балашов вслушивается в ночные звуки, ее ухо огромно, как ухо слона. Ее сердце – это сердце Большой Медведицы. Сердце хочет, чтобы люди без лиц посоветовали бы обождать, хотели бы объяснить начальникам армии двунадесяти языков, что лучше договориться. А ухо слышит уже, как лязгают клыки танковых гусениц… И ничего уже не поделать.
«Костюмы» молчат, словно воды в рот набрали. Хотя ртов нет, люди – без лиц.
– Что же вы молчите? Вы когда дрались в подворотне крайний раз?
– Там бить надо первым, – отечает кто-то из сидящих голосом Логинова. Логинов? Он тут зачем?
– Вот и славно. Вот и верно. Верно – от веры, – поощряет говорящего голосом Логинова хозяин кабинета, а костюмы все молчат. От того Маше-Балашову не по себе, и она волевым усилием хочет вмешаться, втиснуться в сон, чтобы побудить их возразить или согласиться, сама, впрочем, не определившись. От чрезмерного усилия она выпадает из дремоты. На дворе – глубоко за полночь. Она набирает Володин номер.
