Виталий Волков – Кабул – Донбасс (страница 23)
– Ладно, прости, – продолжила Маша, – ты хоть литр выпей. Это я так, на нерве. За победу не рано, а, Логинов? Это я так, чисто уточнить. Выпью с тобой, конечно, выпью. Уже только за тех людей у Кремля выпью.
– А я все-таки за победу. За нее еще ох как побороться придется, а то и умереть кое-кому. Лишь бы случилась.
– А может не случиться? Допускаешь и такое? – снова нахмурилась Маша.
– В сорок первом разве не допускали? Это в девятьсот четырнадцатом был подъем, и тоже с флагами. Поглядеть надо, кто как себя через год поведет, через два. Кто с флагом останется. Тот, который сейчас с шампанским, или наоборот?
– Погоди. Ты допускаешь, что война встанет в полный рост, вдолгую?
– Она уже – в полный рост, просто пока – не здесь. Это же торф, его невозможно потушить на глубине. Пожар неизбежен, лесу – гореть. Другое дело, кто как успел к пожару подготовиться. Этот вопрос открыт, вот за положительный ответ на него я и выпью.
Логинов опрокинул в себя тяжелую, пузатую, полную рюмку чачи. Маша заказала было «Киндзмараули» по старой памяти, но, поглядев на Логинова, передумала.
– Мне тоже налей, если так. Прямо в твою рюмку. Не побрезгую.
– В чаче все пятьдесят.
– Да хоть семьдесят. Лей.
– Мать, а надо тебе? Сожжешь себе это, типа, кишки, будешь снова мучиться ночью ауфштоссом[38], – проявила заботу Катя, но Логинов уже наливал. Маша выпила одним духом и даже не поморщилась. Закусывать не стала.
– Жесть. Мать, ты круто тринканула. Я тоже так хочу.
– Успеешь, Катерина, какие твои годы, – остудил девочку «дядя Володя». – Мать-то твоя, а по-нашему – мама – это школа Андрея Андреича Миронова.
– Того самого деда, что ли? – обидевшись на вмешательство, но и возгордившись тем, что с ней как с посвященной, отозвалась Катя. Миронов слыл в родительских байках чем-то вроде семейной легенды. Мирвайс, кажется, впервые наградил ее долгим, не убегающим взглядом. Он тоже много чего разного слышал от отца про того Миронова. И уж назвать его просто дедом – это, по меньшей мере, необычно.
– Да, того самого, который в Афганистане и проиграл, и победил, – странно пояснил Логинов и снова наполнил свою рюмку. Катя не поняла ничего из сказанного им, зато Маша согласно кивнула. Точно, того самого.
– Папа, как можно проиграть и победить? – Мирвайс тоже не раскусил ребуса и не пожелал с этим мириться.
Логинов медленно, смакуя, выпил густую чачу.
– Молодцы, грамотно охладили. Сын, я тебе объясню, но позже. А если запамятую – напомни. Это важно. Важно очень, потому что сейчас будет война такая, что не проиграть и победить, а только победить. Не его война. Это другая, и это наша война.
– Какая другая? – спросила Маша, перебив Мирвайса.
– Театр военных действий – вся дуга кризиса, и Синьдзян, и наша Азия, и Молдавия, и Украина, и Белоруссия. И сами мы – тоже дуга. Потому что разделены прежними войнами. Все, что было разделено, будет воевать. А что ты удивляешься? Американцы нас в семьдесят девятом затянули в петлю? Затянули. Так и теперь. Только не для нас Украина станет вторым Афганистаном…
– Но мы же там проиграли, мы же ушли оттуда! Тогда в чем логика? – теперь уже Маша перебила Логинова.
– Мы проиграли потому, что полагали, будто можем позволить себе проиграть. И потому, что лгали самим себе и не уважали себя. А Миронов не лгал. Ты же знаешь… Он оказался той частичкой системы, в которой сосредоточилось знание о правде. Это твой Балашов очень точно узрел в нем. А я – нет. Не правда, а знание о ней. Поэтому Миронов победил. А сейчас мы просто не можем полагать, что можем позволить себе проиграть и что можем позволить себе лгать и не уважать себя. Я надеюсь, на этот раз с этим справимся, власть справится, народ справится. Или ему нет места на олимпе.
– Кому?
– Народу. Нам.
– И ты спокойно об этом рассуждаешь? Рядом с сыном? Или ты его снова отправишь во Францию, в Германию или куда там еще? Где вы еще не жили?
Логинов перехватил недобрый короткий взгляд, который Мирвайс выпустил в Машу. И такой же – Катин, уже в сына. Логинов улыбнулся одними глазами.
– Забавно. Я спокойно говорю? Хотя да, пожалуй. С такой чачей нет нужды выпрыгивать из собственной посуды. Франции и Германии конец в любом случае, под нашими ракетами или без них. Если что, если мы здесь не заслужим места на олимпе народов, то Мирвайс уедет в Афганистан. Там война так давно, что ее будто бы и нет. Будет там профессором в талибском университете.
– Круть. Пруфы! Ты что, правда уедешь в Афганистан? – спросила Катя у Мирвайса, рискнув не отвести глаз от его странного, испытующего взгляда.
– Не планировал. Но если отец скажет – поеду, – блеснув огромным карим зрачком, не сразу ответил ей мавр.
– Красс. Я бы тоже поехала.
– Тебе к чему? Тебя там в таком шмотье каменьями побьют. У нас народ дикий.
– Меня? Чел, тэйк ит изи. Меня за что? Я не тормоз. Наклею бороду, накину худи, меня от пацана не отличишь. От вашего талиба.
Юноша такую чушь даже не удостоил комментария и развернулся к отцу и к Войтович. Маша с удивлением обнаружила, что Катя ничуть таким обращением не абьюзена. Уголком глаза она коснулась лица молодого человека. Чем-то он уже ей не понравился. В отличие от его отца.
После этого как-то о войне позабыли, между взрослыми пошли другие разговоры, воспоминания о курьезах. Серьезного, тяжелого, будто по взаимной негласной договоренности, стали избегать. Наконец, Маша с Логиновым-старшим условились встречаться семьями.
Разошлись за полночь. Долго прощались сначала на Пятницкой, под светом фар «роллс-ройсов», «мерседесов», БМВ и прочих «шведов», потом – у дома Войтовичей, куда мужчины-Логиновы проводили женщин. Катя отправилась спать в возбуждении. Вечер превзошел ее ожидания. Мирвайс, который в ресторане изображал взрослого и будто не замечал ее, на прощание поцеловал ее в щеку. Ну, не поцеловал и приложил щеку к щеке, типа, как сестру, но все равно. Знает она, как «они» не замечают… Хороший братик. Студент! А всего-то на год-два ее постарше будет. В Кельне смуглых мачо – как мух на навозе. А к ним липнут немочки-школьницы. Дуры, у мачо в мозгах ничего нет, кроме любви к самим себе, они хамы языкастые и рукастые. А мавр – он другой… Какой? С такими мыслями Катя уснула.
Зато Маше Войтович не спалось, она грезила наяву. Ей виделось странное. Будто она – писатель Балашов, только женщина. И пишет она, как он двадцать лет назад, книгу. И ей, то есть ему, предстоит описать, как в Кремле принимают тяжелое решение – двинуть ли через границу массы вооруженных людей и вступить ли в войну. Но самая первая фраза никак не выходит. Она не отражает колоссального груза того решения, которое нужно либо принять немедленно, либо от него отказаться. Проходит совет в Филях. «Неужели это я допустил до Москвы Наполеона? И когда это началось?»[39] – словами Кутузова мог обратиться к генералам военачальник. Старая рана искорежила правый глаз, левый глаз слезится, седые патлы растрепаны. Растрепаны и мысли. Сдать Москву и сохранить войско или продолжить биться и потерять солдат, гренадеров, кирасиров, пушкарей, гусар? Генералы требуют биться с войском двунадесяти языков. Военачальник ужасается при одной мысли о том приказании, которое должен отдать… Но нет, ее военачальник, ее герой книги – не Кутузов, он другой. Другой, но ей никак не удается увидеть, какой он. И не выходит понять, как же Балашов сумел написать первую фразу из того приказа, по которому корпус генерала Павловского перевалил через границу с Афганистаном в далеком декабре 1979 года. А если бы другой была та фраза, то мировая история потекла бы по другому руслу? То есть от нее, то есть от него, писателя, зависят жизни и жизни жизней?
Кабул. Декабрь 1979 года
–