Виталий Волков – Кабул – Донбасс (страница 22)

Маша кивнула. В этот миг по внутренней связи в монтажной зазвучал глас шеф-редактора. Он известил, что шоу отменяется, пойдут срочные новости. Путин признал ДНР и ЛНР. Шеф-редактор в прошлом служил диктором на советском телевидении, и такие слова он произнес голосом Левитана. На душе стало торжественно и пусто…

Сергей включил микрофон и по громкой связи сообщил в студию: «Господа и дамы, все по домам, мы объявили войну всему цивилизованному миру. Шучу. Слушайте наши новости в бомбоубежище».

Не успел он отключиться, как Алина громко и грязно выругалась. Это вывело Машу из состояния грогги. То, о чем она мечтала, свершилось. Ее Родина стукнула, наконец, по столу. Хватит позволять уродам творить несправедливость! Стукнула Родина так, что, небось, у Шольцев с Макронами тарелки на столах подскочили. Но только теперь ей открылось и то, что было очевидностью для Балашова. Тарелками дело не ограничится. Теперь прольется большая кровь. Русских в Донецке жалко и в Одессе – тоже жалко. Несправедливость насилий над ними невозможно терпеть. Но теперь прольется очень много крови. Москву не зальет? Как вышло так, что она, женщина в годах, этого не до сих пор не осознавала? Не осознавала, что Москву могут бомбить. Это возможно? О чем они только что говорили? О «Ярсах?» Отчего сейчас собственные слова показались глупой бравадой?

Маша физически ощутила духоту и потребность побыть на улице, идти на улицу, в Москву, выйти с улицы Правды на Тверскую или по бульвару. Она набрала номер того мужчины, который сейчас смог бы ее успокоить. Но Логинов не ответил. Она позвонила Рафу Шарифулину, но и его не застала. Собралась тогда поговорить хотя бы с Васей Кошкиным, но раздумала. Пенсионер Кошкин бросил пить и даже выпивать, превратился в брюзгу-якобинца и стал зануден, как чеховский Беликов. Только вместо того, чтобы повторять, как Волга впадает в Каспийское море, он твердит о том, что пенсионная реформа – это преступление против человечности. И тут перезвонил Логинов. Маша было взбодрилась, но ничего не было слышно…

Тем временем в студии что-то произошло. У экспертов уже отцепляли микрофоны с лацканов пиджаков, а Смагин ускользнул в гримерку. В его трудовой жизни – это не первая отмена эфира. И даже слава богу, он безумно устал от одних и тех же лиц и слов. Лица – это и есть слова. И наоборот. Одно крепко пришито к другому, так устроен этот бизнес.

Но Смагин-то исчез, зато статисты на скамьях остались без присмотра. Они слов не жалели. Крик, ругань, вот-вот в ход пойдут ногти и кулачки. В центре волнений оказалась Катя.

– Войтович, смотри, твоя фестивалит. Может, нам ее на Матч-ТВ отправить? – окликнул Машу Гурков. Он продолжал взирать на происходящее в студии, и философская улыбка не сходила с губ.

– Отстань!

– Так ей сейчас там наваляют…

– Щас. Она немецкую школу прошла. Немецкая школа нынче – это «Алькатрас».

– А точно. Неметчина жжет. Твоя сейчас кому-то глаз выдавливает. Она не пропадет.

До Войтович дошло. Она бросила взгляд на монитор и устремилась в студию. А произошло вот что. Услышав сообщение шеф-редактора, кто-то из статистов в сердцах выкрикнул, что задолбали там, в «башнях», и теперь из-за «ваты» ни в Берлин, ни в белую армию…

Другой подхватил, что теперь учеба в Англии накроется медным тазом, мало нам санкций… Умат какой-то. «Он» уже из ума выжил. Суки, нас вообще не спрашивают ни о чем. А мы хотим новых «ватников» на шею брать? В игнор их. В эскейп.

Этот, второй, был прыщав, высок, костист. Он обладал всеми необходимыми чертами тонкого ценителя Моргенштерна. Слюна летела с его тонких губ соленой пеной. В массовке – а это были студенты бакалавриата ВШЭ, будущие экономисты и политологи – раздались голоса поддержки – у них тоже не спросили, а совок – это, пардон, сорри, без них. Прозвучало имя «берлинского пациента», кто-то вспомнил про «дворец»…[35]

Катя была посажена далеко от прыща, поэтому вместо того, чтобы кричать ему в самое ухо свои доводы, она стащила кроссовку с ноги и запустила в него изо всей силы. Попала, куда метилась, в ухо. Кроссовка была на толстой подошве, модная, увесистая, и пущена умелой рукой девочки, не один год отыгравшей в гандбол за юниорскую футбольную команду Фрехена. Прыщ свалился с сиденья, как кегля от точного шара. Массовка смолкла, как птицы перед ливнем. Катя сочла, что дело сделано, и удалилась, презрительно кинув через плечо: аршлохи драные. Вслед кто-то заикнулся про дуру деревенскую, но стоило ей приостановить ход и, зашипев по-кошачьи, выставить когти, как тишина воцарилась за спиной…

Катя успела гордо покинуть студию и выйти в коридор, но там она была схвачена за шкирку тигрицей-матерью. Маша молча вывела дочь в монтажную, где ее обрадовал Гурков. Знает ли она, кого снайперским броском туфли прибила Катя? Нет? «Твоя Буратина лучше бы попала в мудрого сверчка. Так нет, угораздило ее уложить племянника шеф-редактора! Но ты не переживай, у него есть еще один, на замену». Кате от такого известия стало весело, а Маше – не по себе. Не дай бог, еще дело заведут. Хороший заголовок: юная немка чуть не убила сына известного русского журналиста из-за политической неприязни. Выйдя на улицу, Войтович вознамерилась всерьез разобраться с Катей, устроить ей такую взбучку, чтобы та надолго запомнила. Тут как раз снова позвонил Логинов.

Так вышло, что с первой их, осенней встречи они больше не виделись. Дни пролетали как облачка, гонимые и несомые быстрыми ветрами. С возрастом время будто ускоряется, потому как мы сами и мыслим, и воспринимаем, и движемся медленнее… К тому же новое место жизни, обустройство, дела, дела… А если поглубже заглянуть в себя, то оба обнаружили бы страх от сближения друг с другом. Осторожность. Потому что они – люди. Сохранить дальнее тепло от тел – или спалить тела, соединив их в поздней страсти? Есть в близости людей заветная черта…[36] Но вот случилось в большом космосе такое, что оболочки их малых космосов, их клеток лопнули, прорвались под воздействием жернова огромной мельницы…

Мирвайс и Катя с любопытством разглядывали собственных родителей и старались не глядеть друг на дружку. Родители – зеркала, в которых можно видеть друг друга, не глядя друг на друга. Вчетвером они дошли от «Башни», куда Маша подъехала к Володе, через Васильевский спуск, через мост, до Пятницкой и там, уставшие от ветра в ушах, ввалились в «Джонджоли», упали в кресла и только там, в тепле, смогли «обнюхаться». Мирвайс услышал историю про девочку, метко бьющую тяжелыми предметами по либералам. Круто. А Катя, наконец, лицезрела молодого мавра, о котором упоминала мать. Ей было интересно сидеть напротив мавра из страны, о которой писал ее папа.

Что касается родителей, то в их настроениях по пути произошла перемена. На Красной площади им встретились компании людей с флагами и без флагов, но люди эти, по большей части трезвые – семьи, приятели, одиночки, – улыбались, смеялись, радовались. Кто-то пел советскую песню, кто-то приплясывал, кто-то предлагал другим шампанское, как в Новый год. Флаги в руках разные. Тут красный, пролетарский, там – триколор. Много новых, дэнээровских. А лица – какие-то они «не московские». И говор. Сибирь, Урал. Юг России. Да нет, была и Москва.

Логинов еще с пары рюмок, принятых в «Башне», подхмелел, да не опьянел, а на площали, как увидал лица и флаги, так качнуло его всерьез. Маша силилась вспомнить такого Логинова, и рядом с ним на ее горизонте посветлело. Значит, не одна останется она с Катиной туфлей, и не будет суда, если Россия – за туфлю в прыщавого либерала. Такую Россию бомбить не рискнут супостаты… Не то Логинов им так надает железным своим кулаком! Еще там, на площади, и Маша и Владимир обнаружили, что рады друг другу, а страха нет.

– Ну что, кашкалдаки, выпьем первую за победу? За нашу победу? – выпростав перед собой ноги, откинувшись в кресле, предложил Логинов.

– Первую ты, по-моему, уже махнул. И вторую тоже.

Катя хихикнула. Ей понравилось, как мать снова ловко обращается с необычным мужчиной. Необычным, потому что Кате этот дядя Володя и нравится, и не нравится, причем в одном лице. Нравится тем, что красив, хотя староват, нравится тем, что мужчина. Она, оказывается, запомнила характеристики отца (они с матерью нередко заводили разговоры о Логинове) – чистоплюй, аристократ, мраморный дог. У одноклассника в Мелатене[37] был мраморный дог Гюнтер. Красавец. Тупой, как его хозяин. Одноклассник – редкостный был урод. Она ему однажды такую оплеуху отвесила, что пришлось из той школы уйти. Ну и хрен с ним, с Мелатеном… Нет, этот Логинов – точно не тупой. Кате нравится, что мужчина был другом отца. Но по тем же признакам – и не нравится. Глупые взрослые пускай отнесут это к ревности, но ей-то понятно, что дело совсем в другом. Когда ее привел отец в дом к его нынешней Урсуле-Брунгильде, Кате было двенадцать лет. Брунгильда передала Балашову какую-то дурацкую книгу и принялась ее нахваливать, мол, русский автор прекрасно пишет, и всякое, и всякое там про чужого дядьку, тоже писателя. Катя бросилась на диван и – в рев. За папу охватила досада – как это так, кто-то пишет здорово, а не он? Дура Брунгильда принялась ее тогда развлекать, усадила за компьютер, за плейстейшен, а папе якобы шепнула, что девочка нервная, надо бы ее показать… «К психологу, типа, вы ее сводили? Нет? Советую доктора Шпака». Глупая женщина. Глупая, как Гюнтер. Как может с ней отец сейчас жить? Дядя Володя, конечно, хорош, но все равно в душе невольно шевелится то самое, которое не ревность. Мать, конечно, ловка с ним, но что это она нет-нет, а глянет на него, как бы сказать, беззащитно? Нет, сняв защиту… И Катя присматривалась и присматривалась к Логинову, делая вид, что его сын ей не более интересен, чем грузинская мазня в рамках, развешенная на стенах.