Виталий Волков – Кабул – Донбасс (страница 21)

Логинова извлекли из колодца памяти крики в зале. Это были совсем другие возгласы. Что, уже начинался главный поединок вечера? Рановато… Или он так долго отсутствовал? Но нет, внизу, в восьмиграннике, продолжали лупасить и колошматить друг дружку мускулистые молотобойцы, призванные разогреть публику до кульминации. Почему же зрители уже повскакивали с мест, размахивая мобильниками или хлопая соседей по плечам? Наконец, в многоголосом гаме Логинов разобрал: «Путин, Путин!»

По давней привычке первой мыслью было то, что вот-вот вместо боевых гимнов прозвучит «Лебединое озеро». Но нет, смекнул он, странно, что по такому поводу возликует весь Дворец спорта. Пусть он на две трети во власти бородачей. Сомнение Логинова разрешил Мирвайс, который без промедления забрался в интернет.

– Отец, Россия признала Донецк и Луганск, – оповестил он Логинова.

Владимир полез за своим телефоном и обнаружил пропущенный только что звонок. Звонила Маша Войтович. Он перезвонил, но из-за немыслимого уже рева не смог расслышать ни слова. Он скинул звонок и сразу позабыл о Маше. Сердце забилось, оно желало вырваться из груди, как в юности, перед схваткой. И стало радостно, вольно на душе, как будто спала неясность, куда и к чему он вернулся. И даже – зачем жить… Да, это война, снова война. Большая война. И правда снова на его стороне, на нашей стороне, он в верный час оказался здесь, в Москве, на Родине.

– Сын, пойдем на улицу, в город. Хочется пройтись по Тверской. До Красной площади скатиться. Как, не замерзнешь?

– Отец, ты рад?

– Да, я рад, сын. Очень рад. Хотя это война.

– Только здесь или у нас? – озадачил Владимира Мирвайс. Что же он понимает под «у нас?» Не Францию же? Или Афганистан, которого толком не мог запомнить? И он не дал сыну ответа. Подумалось: а что если эта война станет продолжением той нескончаемой войны, про которую говорил и говорил Андрей Андреевич Миронов? Та, про которую написал Балашов? Продолжением пресловутой дуги кризиса, которая тянется из Афганистана. Украина – новый Афганистан для России? Радость при такой мысли померкла, но только на мгновение. Желание радоваться правде, просто правде, как она есть, голой этой прекрасной женщине – правде.

– Пойдем, сын. Хочу вдохнуть Москву и эту ночь. Моя Родина собирается.

Мирвайс взглянул на отца с удивлением. Редко от него услышишь пафосное слово.

– Что? – спросил Логинов.

– Отец, на Патриках все по-другому. Там признание в игнор поставят.

– Это что значит?

– Не заметят. Проигнорят.

– Ничего, заставим заметить. Да мы и не пойдем туда. Вперед!

Лицо сына во мгновение ока превратилось в маску, изображающую почтение. Так они ушли из зала, пошли к центру по Ленинградке. Мирвайс оказался прав, Тверская жила своей привычной жизнью, Камергерский дышал энергией иного, высшего порядка. Женщины возле театра подходили, подбегали с одним вопросом: нет ли лишнего на Богомолова, молодые люди покруче пили пива и виски в «Джонджоли» и в «Бостонах», в «Пушкине» и у Новикова, а кто попроще – водки в «Граблях». Уличные менестрели голосили Басту и «Би–2» неподалеку от памятника Пушкину. Но Логинову и это сегодня нравилось. Февральский ветер войны все переменит. Скоро запоют другие песни, скоро вспомнят строки: «Шли же племена, // Бедой России угрожая; // Не вся ль Европа тут была? // А чья звезда ее вела!.. // Но стали ж мы пятою твердой // И грудью приняли напор // Племен, послушных воле гордой, // И равен был неравный спор. // И что ж? Свой бедственный набег, // Кичась, они забыли ныне; // Забыли русский штык и снег, // Погребший славу их в пустыне»…

– Давай зайдем в «Башню», сын. Хочу выпить водки в торжественных условиях и на белой крахмальной скатерти.

Мирвайс кивнул. Белая скатерть ему никак не льстила, но он готов следовать за отцом и в таком его чудачестве. Выпив первую, холодную, честную, Владимир вспомнил о Маше и набрал ее номер.

Маше Войтович повезло. Готовясь к возвращению в Россию, она еще из Кельна сделала несколько звонков бывшим знакомым на ТВ. Те ее заверили: вернешься – без работы не останешься. Но чем увереннее звучали их обещания, тем сильнее ее охватывало сомнение. Цену словам коллег она не забыла, тележурналисты всего мира – народ ветреный, они живут одним днем. И… ошиблась. Не успела она обосноваться в Москве и устроить дочь в школу, как ей предложили место редактора на СТВ. Дойчланд сейчас в цене, вот так ей и сказали. «Красс», – одобрила предложение Катя. И вот 21 февраля Войтович-старшая впервые пригласила свою дочку в массовку на ток-шоу Смагина. «Политбарометр» – одно из самых популярных политических шоу в российском кабеле. Так сказать, рейтинговая потеха для молодежи. Мать не уследила, и семнадцатилетняя Катя вырядилась как на дискотеку в Кельне, так что пришлось смывать с ресниц и со щек краску – статисты не должны отвлекать внимание зрителя на себя. (Пубертат Катин затянулся, тут и развод родителей, и переезд, пусть ею желанный, и школа, встретившая ее не так, как в мечте ожидалось от русской школы, и идиоты-школьники, упорно зовущие ее тупой каланчой и недопереростком за то, что пришлось оказаться в классе не по ее годам. И многое, многое еще. Но Маша считала, что в отличие от своего бывшего, от Балашова, она сумеет управиться с дочерью.) Катя чуть ли не в слезы, но мать осталась непреклонной, а интерес превысил досаду и обиду. Так что пришлось отдаться в руки гримерши. И вот она в студии, а перед ней – известные люди, звезды, лица. Один Смагин чего стоит! Его портрет на каждом втором постере в городе. Это не какой-нибудь немецкий заморыш Готшальк[34], торжествовала уже Катя, недобрая, ох недобрая к немцам.

Пока она осматривалась в студии, ерзая на сиденье и пощелкивая фотокамерой в мобильнике, Маша из монтажной следила за крупными планами и еще раз выверяла сценарий.

– Алина перестаралась. Смагин сияет, как начищенный алтын.

Это звукооператор, хохмач и трезвенник Сережа Гурков. Он всегда найдет, что сказать «приятное» об участниках шоу, когда их напомаженные лица крупным планом предстают на мониторе. С Машей Гурков – в подружках.

– Смагин с отпуска такой, начищенный. Я лишнее не кладу, мой макияж дорого стоит, не то что твой яд, – возразила гримерша Алина. У нее с Сережей давно не заладилось.

– Мой яд на Сухаревке дороже кураре торгуют, – парировал Сережа. Одолеть такого в словесной дуэли немыслимо, он остер на язык, но беззлобен и не обидчив. Инертен, как аргон. Маша его с ходу раскусила, поэтому они – подружки.

– У Смагина дом на Кипре. Приглашал, я не поехала. Больно надо, – непонятно к чему объявила Алина и покосилась на Машу.

– Кого он только не звал. Надо было соглашаться, а то грохнем «Ярсом» по Европе – и привет фазенде.

Гурков носит квадратные очки с толстыми стеклами, и по глазам его трудно определить, то ли он смеется, то ли щурится. Алина же лицом как раз проста.

– Ты что, серьезно думаешь, ударим? Прямо атомной бомбой? Хотя да, а чем еще? У нас же больше ничего нет, кроме бомбы и «Лады Гранты»… Так куда бежать? Дочка умотала с мужем на Гоа, но чего там делать-то больше года-двух? Внук только на выездку пошел… Тут…

– Так ты не беспокойся, сейчас кавалерией не воюют, она только для парадов. Кстати, если немцы тебя в плен возьмут, будешь им морды пудрить. Та же работа, только морды другие. Правда, Маша?

– Брось, Сережа. Видишь, человеку тревожно.

– Ладно. Нас немцами не испугаешь. Я вот в девяностые косметикой торговал, а мой напарник философский окончил, – начал очередную байку Гурков, но Алина его перебила. Ее интересовала Маша.

– А тебе не тревожно? Ты дочь сюда привезла. Жила бы там, как у Христа за пазухой. Я бы ни за что…

Маша резко развернулась от мониторов:

– У Христа за пазухой креста нет. Да, привезла. Вернее, увезла. Я увезла дочь, чтобы она там под наш ракетно-бомбовый не попала, когда Берлин снова будем брать. А здесь чего мне бояться? «Ярсы» у нас, не у них, – с вызовом произнесла Войтович.

Алина пробормотала под нос, что у них вместо «Ярсов» «мерседесы».

– Ладно вам. Не будет никакой войны. У нас там бизнеса, у них тут газ. Смагин-то, главный защитник «Русского мира», к себе домой на Кипр ездит. Он что, воевать захочет? Как же. И у тебя, Машенька, бывший в Кельне. Ты же не хочешь ему по башке влепить «Ярсом?» Он же у тебя безобидный писатель? Или уже его не жалко, раз он бесполезный? Ай-ай-ай…

Маше вспомнился Балашов. Если бы он тоже сюда вернулся, то мог бы сидеть в кресле среди экспертов, тоже напудренный. Он был бы среди «либералов». Вон их сколько, не принявших «крымнаш»… Нет, пожалуй, здесь, без его безумной фрау Грюн, он начал бы стремительно «русеть», и не потому, что он приспособленец. Она так его хорошо знает… Он же пластичен, он податлив к правде, а правда отсюда одним боком видится, а оттуда – другим. Или нет? Или правда только тем видится одним боком, которые не умеют или не хотят ее распознать целиком, в объеме? Как бы то ни было, подумалось Войтович, сейчас она не скучает по Балашову. По тому Балашову, каким она его оставила. А по-прежнему, по давнему, по тому, с которым сошлась?

Тут замигала лампочка. До мотора – пять минут.

Сергей приобнял Машу за плечи:

– Не грузись, найдем тебе мужа с нормальной антиядерной головкой. Тьфу, головой… Готова?