Виталий Волков – Кабул – Донбасс (страница 19)

– Забазар, Кайратик, это страна такая. Кто туда попал, оттуда не возвращается… – назидательно, даже не зло, напомнил он.

– Кайрат, ты бы не лез в пустую бутылку, оттуда не выползешь. Тебе дело предлагают сделать, потому что если его не сделать сейчас, мы завтра не то что в истории, мы в завтрашнем дне не окажемся. Можно подумать, тебя в Париже за… красивые брови держат. Или за твои миллиарды? Миллиарды они враз бы отобрали, если бы не ждали дела. Давай поработаем, как деловые, а не как блатные. Шли Кайе толкового человечка, а сейчас заровняем. Ставлю такой вискарь, который ты в жизни не пробовал, – предложил Кальтенберг. Он оставался спокоен.

– Такого нет. Спорим, знаю? – воспрял маленький мужчина. К нему вернулась его уверенность в своем величии. И он, конечно, был рад, что не пришлось отыгрывать понты до ссоры.

– Спорим. На один пенс. Только не шельмовать, я по глазам догадаюсь.

Хозяин вышел в прихожую и через минуты внес продолговатую синюю коробку. Поставил на стол.

Алоисов вслух, громко прочел: «Writers Tears». Слезы писателя?

– Давай пенс, Кайратик, – обрадовался Разин.

– Буду должен, – мрачно согласился Алоисов.

Оба русских олигарха обменялись понимающими взглядами и улыбнулись, но троллить казаха больше не стали. Вместе так вместе.

Глава 4

СВО

Логинов с сыном вышли из метро «Петровский парк» и двинулись к стадиону. Владимир помнил это место с юности. Здесь он начинал заниматься карате. В группе не было милиционеров. В глубоких стойках перемещались художники, инженеры и подпольные миллионеры. Одно слово – «Динамо»… Сюда же отец приводил его посмотреть на гения. «На Сашу», – ласково произносил отец, любитель хоккея, страстный болельщик команды «бело-голубых». «Кто болеет за „Динамо“ – тот простуженная дама». Кричалка тех лет. Советский пролетарский гуманизм. Дама… Тогда в мире людей, которых эскалатор выносил из-под земли к тяжелющим, свинцовым дверям метро, отец не чувствовал себя одиноким. «На Мальца» тянулись поглядеть даже те, кого одно подозрение в пристрастии к гэбэшникам и мильтонам их приятели из стана болельщиков «мясников»[32] презирали бы нещадно. Но гений советского хоккея, Саша Мальцев, примирял непримиримых. В те годы…

Володе Логинову вспомнился отец. Высокий, статный, седобородый. Гордец, до высокомерности. Брезгливый на хамство и на подлость. Прямой нос. Логинов – в него. Но вот загадка – отчего отец в массе пролетариев, мусоров, гэбэшников, тянущихся к стадиону, не выглядел белой вороной? А он, Володя Логинов, себя как раз такой вороной ощущает. Его сын Мирвайс, сын матери-афганки, в нынешней толпе болельщиков больше свой, чем он. Впрочем, теперь не «Динамо», а ВТБ-Арена, и толпа – не та, другая.

Логинов задумался, задержался в шаге, и его сзади без церемоний подтолкнули. Молодые люди, бороды на все лицо, так что не разберешь, с каких гор спустились эти москвичи, с Тянь-Шаня или с Большого Кавказского хребта. Володе Логинову все равно, с каких гор. За годы, проведенные в Германии и во Франции, он насмотрелся на бородачей больше, чем в Афганистане. Не ответив на толчок, он обернулся к сыну. Мирвайс безбород, но даже если вообразить его лицо обрамленным бородой, то он не станет похожим на вот эти молекулы толпы. Он не подтолкнет в спину седовласого человека.

– Отец, ты что? Идем? – спросил Мирвайс.

Сын не увлекался ни боксом, ни всеми немыслимыми новыми забавами без правил. Он тоже гордец, но гордец скрытый. Он целеустремлен. Он смышлен, он воспитан по-восточному. И Логинову хочется считать, что в нем есть восточная нежность от матери. На нынешний бойцовский турнир сын согласился пойти поглазеть из почтения к отцу. Билеты возникли из воздуха. Старый знакомый Раф Шарифулин устроил Володю в небольшой фонд. Там группа молодых айтишников приспособила компьютер для того, чтобы составлять аналитические записки о Центральной Азии по открытым источникам. К ним прилагались пара экспертов постарше, по старинке сохранивших связи с живыми источниками. Логинова как знатока Афганистана приобщили к этому делу, и оно пошло бодро, на зависть айтишникам. Справки фонда шли куда-то наверх, неким «партнерам». Так, по крайней мере, утверждал Сергей Сергеич, то есть Сергеич, руководитель фонда и приятель Рафа. Шла вторая зима, которую Логинов проводил в Москве, а он так и не разобрался, где это – наверху. Зато его оформили на ставку, что-то платили и совсем не требовали присутствия в офисе неподалеку от метро «Динамо», от Петровского парка. Офис был в новехоньком комплексе высоток (их подняли к футбольному чемпионату мира) и принадлежал какому-то русскому хоккеисту, заработавшему миллионы в Канаде. В высотке зверски пахло ацетоном, едкий дух оказался неистребимым, и Логинов, к своим годам обнаружив чувствительность к резким запахам, избегал ходить туда. Но отказать Сергеичу перед Новым годом он не смог и явился на корпоратив. Севрюга, икорка, коньяк да шампанское. Скромное обаяние аналитического фонда.

– Что, у нас нетрудовые доходы? – поинтересовался тогда он. Сам принес колбасу докторскую и бутылку водки. А еще торт «Прага» и пачку чаю.

– Открывайте, Володя, Вашу водку. Мы должны выпить нормально за мир нашим домам и за нормальных граждан. Не дай нам бог войны с Украиной, – предложил тост один из экспертов. Молодые его и не услышали, они хихикали между собой.

– Ты не прав. Бой неизбежен, и бить надо первыми, – возразил Сергеич, но, сердито зыркнув на айтишников из-под косматых бровей, махнул рукой и сменил тему: – А теперь – подарки. Потом тосты. Разыгрываем лоты.

Так еще в конце декабря Логинов получил два билета на вечер поединков ММА. Гладиаторские бои? Что же, не его это страсть, но он не отказался. Пусть сын поглядит. А он – на сына.

И вот он здесь, в массе людей, ожидающих римского зрелища. Да, вторая зима, а он так и не понимает Москвы. Больше того, он заподозрил, что и не поймет, а если поймет, то только через Мирвайса. Город отличается от Кельна, Марселя, Парижа. Он стал светлее, бодрее, ярче их. Свободнее. Но вольнее ли? Вольнее ли нынешние московские Патрики, эта молодежная Мангозея Златокипящая, чем Москва его молодости? К чему идет Москва? Куда? Стать Нью-Йорком или стать Шанхаем? Стать Третьим Римом, или, не став им, превратиться в Рим Нерона? Смешно… Смешно, что он этого уже не в состоянии понять, он для этого старомоден, что ли?

Странным образом Логинов памятью прикоснулся к Кабулу, и сердце на миг ощутило приятный эфирный холодок.

А Мирвайс – он не любит с отцом говорить о таком. Мирвайс – молчун. Нет, не так. Он отмалчивается. Ему вроде бы хорошо тут. Ему нравится ездить в институт и поправлять студентов из Африки и из Азии в падежах русских слов. Ему нравятся московские кафе и не нравятся, пока, слава богу, девицы с выпяченными губами. Он их прозвал селиконтерами. Ему понравился театр в Камергерском переулке и понравился сам Камергерский… И понравилось метро. Новая Большая кольцевая линия вызывает у него восторг – прохладные новые вагоны, высокие потолки чистых станций, мониторы, где путникам сообщают новости, рассказывают о выставках, задают задачки на сообразительность детям и взрослым, объясняют происхождение русских слов. По этой линии Мирвайс катается в институт, хотя быстрее оказаться у цели по «красной ветке». И у Мирвайса не возникает вопроса, к чему идет город… Или возникает, но за броней его лица отец не в силах более различать отттенки его мыслей и чувств? Вторая зима, и кожа сына забронзовела. Летом Москва больше похожа и на Париж, и на Кельн, и на Берлин, а зимой – нет, зимой у Москвы другое лицо. Горы снега, скользкота во дворах, бабушки и дедули почище циркачей балансируют на плитке, которую уже прозвали «мэрской» или «собянинской» по имени нового градоначальника. Голуби, тяжелыми рядами рассевшиеся на проводах-кабелях, которые тянутся от дома к дому низко, по высоте второго этажа, и провисают под комками птичьих тел. Голубей уже не пугают ни вороны, ни киргизы-дворники, ни клаксоны машин, чьи водители, что бараны на мосту, уперлись друг в друга лбами, а их болиды – бамперами, и спорят, кому подавать задний ход, чтобы разъехаться во дворе. И так каждый божий зимний день. Зима в Москве…

Логинов с сыном поселились в квартире отца. Хорошо, что он не продал старую двушку в хрущевке на Семеновской, даже когда с деньгами во Франции ему было туго. Окно той комнаты, в которой расположился он, выходит во двор. По ночам Логинов в самый холод распахивает коротко ставню, выпячивает грудь и глядит в небо. Его посещало видение: небо составлено из миллионов среброчешуйчатых рыб, оно колышется, губы рыб шевелятся, они что-то нашептывают ему, все разом и все разное. Оглохнуть можно от такого шепота безмолвных существ. Логинов захлопывает окно и выпивает стакан молока, ложится и старается уснуть. Рама еще старая, деревянная и закрывается со скрипом. Надо бы поменять на стеклопакеты, но что-то останавливает его. Когда-то ведь была юность, было детство. Когда-то он появился на свет. Зачем? Чтобы, помотавшись по Персиям, вернуться и понять, что ему не понять этого? Миллионы рыбьих губ, которые что-то шепчут в ночи… Нет. В бой.

Зал постепенно заполнялся людьми и раскалялся, как печь – углями, как речь – матом. До главного боя было еще далеко, а с трибун уже густо неслись ругательства и угрозы – дави, души, мочи…