Виталий Волков – Кабул – Донбасс (страница 18)

Балашов и Урсула ожидали «держателей акций», сидя на старом кожаном диване, исполненном в викторианском стиле. Кальтенберг вошел и, не приглядываясь, направился к ним с протянутой ладонью. Рука полусогнута в локте под прямым углом. Балашову его пожатие показалось осторожным, не обязывающим. Слабое пожатие крепкой руки. Зато сухая, худая его помощница, походящая лицом на гриб-лисичку сжала балашовскую ладонь коротко и сильно.

– Рад вас видеть. У нас тридцать минут. Сразу к делу. После – вам принесут чай. Вы, кажется, поклонник виски? Я тоже, – быстро и четко по-немецки описал план встречи Кальтенберг, едва его пятая точка коснулась кресла, установленного напротив дивана, где были размещены гости. Урсула кивнула и собралась заговорить, однако Кальтенберг перехватил это намерение и продолжил речь. Слово «Зи» застряло в ее горле. Обойдя взглядом госпожу Грюн, он обратился к Балашову и по-русски:

– Вы вчера высказали два важных тезиса. А если быть точным, то две мысли. Я их понял так. Во-первых, искусство, творчество, литература в России расцветали и приносили пышные плоды тогда, когда государство слабело. Отсюда вы сделали вывод, что над русским интеллигентом всегда довлеет дамоклов меч выбора – либо самому плодоносить на обломках империи, либо презреть свою творческую личность. И, во-вторых, вы сказали, что нынешняя война – это война за умы, за цельность и за ответ на вопрос, зачем жить вместе на одной территории. И есть ли то, за что вместе умирать. То есть снова у русского интеллигента выбор – стать человеком мира или остаться человеком войны, – а у России нет другого пути кроме войны. Точнейший диагноз вы поставили – Россия всегда воюет. Потому что при мире русский тип растворяется европейским, он антропологически неустойчив. Я удивился, что вас не освистали. Но это оттого, что вас не поняли. Не один вы любите виски…

– Вы были в зале? – перебил Кальтенберга Балашов.

– Что вы, зачем мне? – рассмеялся тот наивности прозаика. – Мы уже в XXI веке. Или нет?

– Конечно… – не понял, но согласился Игорь.

– А теперь ответьте на один вопрос. Вы лично готовы принять деятельное участие в войне за умы. За мозги жителей империи? За то, кем жители России сочтут себя? Вы готовы возглавить спецназ интеллектуалов, если мы, я и… Ваша спутница, вас поддержим политически и материально? Единство России – это всего лишь вопрос принятия такого допущения в миллионах голов. А государства как не было, так и нет в материальной плоскости. Я отделяю государство в материи от метафизического пространства. Мысль я изложил понятно? Мой вопрос достаточно ясен?

– Я понял, хотя… Я не совсем так, не вполне об этом… Выбор в том, что либо-либо. Либо русский интеллигент останется, но только если Москва победит, либо он не останется, зато не будет войны, как не станет полов, мужчин как таковых, женщин как таковых, а останется свобода быть в неволе, но не знать об этом, не уметь уже думать про это. И останется искусство, которое свободно само в себе, как вера, но как раз без веры, потому что за него незачем гореть на кострах. И это – мир. Хотя тоже не навсегда. Еще миллиарды живых существ…

Балашов что-то еще хотел разъяснить в своей позиции, но тут осекся, увидав ужас в черных зрачках Урсулы Грюн. А Кальтенберг покачал головой и улыбнулся доброжелательно:

– Я и сказал – точен ваш диагноз. Но я вас верно понял, что вы – за мир и за миллионы живых? Иначе зачем вам здесь быть, при ваших уме и честности? Поэтому снова вопрос: готовы?

– Он готов, естественно. Натюрлих. Я помочь, и он готов, – поспешила вмешаться Урсула. Кальтенберг смерил Балашова взглядом, как смотрят на песочные часы перед тем, как их перевернуть. Сколько там еще соли или песка осталось? Завершив осмотр, он обернулся к госпоже Грюн.

– Мы рассчитываем на вашу помощь. Естественно. Натюрлих, – по-немецки ответил он женщине. – В борьбе с фейком под названием «империя» мы с вами создадим то, что я назвал «сетью отторжения». В этом деле нам потребуется интеллектуальный ресурс Европы. Фонды, институты, IT-группы. Кайа, передай мой планшет, пожалуйста.

Сильным рывком Кальтенберг оторвал массивное кресло от пола и придвинулся поближе к немке. Латышка-лисичка без промедления передала ему планшет, и вот уже Балашов наблюдал, как русский олигарх и отец новой русской демократии посвящает Урсулу в организацию «сетей отторжения» с участием немецких фондов, которые за годы дружбы с Москвой накопили большой опыт взаимодействия с «русским миром» и понимания «загадочной русской души», а за самые последние годы – и с ячейками «русской свободной мысли» в Польше, в Чехии, в Прибалтике. Схемы и планы были расчерчены для разговора с Урсулой заблаговременно. О Балашове Кальтенберг забыл. Но вот, резко вздернув руку и взглянув на часы, он захлопнул планшет, поднялся… и развернулся к писателю:

– А ведь вы – дока в Афганистане? Большую книгу издали. Как считаете, американцы просто так оттуда снялись в одночасье? Или они сочли, что пришел час басмачей и это более эффективный путь? Ваша личная точка зрения?

Не дожидаясь ответа от Балашова, он добавил:

– Как там ваши консультанты тех времен, ваши «афганцы» – встанут на Вашу сторону?

Балашов не вслушивался в рассказ о схемах и при обращении к нему вздрогнул:

– Не знаю.

– А что вы тогда знаете?

Игорь замкнулся. Он вдруг вспомнил, с кем он сверяет свое нынешнее лицо, когда глядит в зеркало. Он сверяется с тем Балашовым, который двадцать лет назад в Шереметьеве провожал молодую кельнскую журналистку Уту Гайст в Германию. С ним тогда был Логинов, и у Логинова с Утой наметился роман. А него, у Балашова, завязался узелок с Машей, лучшей подругой немки. Маша махала подруге рукой, та удалялась, удалялась, Машины темные блестящие волосы пахли ландышем, а сухие глаза Логинова прикрыли веки с длинными ресницами. Было по-русски грустно, русское не существует без прощаний и расставаний. И тут в это русское ворвался лысый полковник в отставке. Его лысина тоже поблескивала, но не пахла ландышем, а сам он пах коньяком, жизнью и убежденностью в собственной деятельной нужности – себе и Родине. Государству, в конце концов. Серые, холодные глаза Миронова. Как осеннее небо на Балтике перед затяжным дождем…

Не дождавшись от Игоря ничего путного, Кальтенберг покинул номер. Следом вышла его помощница. Истекли ровно полчаса. За окном номера звякнули городские ходики.

– Как тебе тетя с дядей? – приобняв за талию Кайу, поинтересовался «удав в кипе».

– Тетя – полезная немочка. Дядя – тугой, душный. На кой… тебе эта биомасса? – выматерила Балашова Кайа.

– Не так. Тетя – как раз биомасса. Таких много. А писателя еще поди возьми в карман за рубь за двадцать. Типический носитель… Я о нем узнавал. Возьмем писателя – возьмем и империю…

Кайа удержала руку мужчины на выемке чуть ниже талии и спросила строго:

– А если не возьмешь слизняка за рубль двадцать?

– Тогда раздавим, как слизняка.

Латышку такой ответ устроил, и она, коротко оглядевшись в коридоре, приподнялась на цыпочках и поцеловала Кальтенберга в самые губы. Он обнял ее уже крепко, так что она охнула, и проглотил ее, вобрал в себя большими хищными губами.

Разин встретил Кальтенберга упреком. Мол, хороши твои полчаса. Ты что, роман сочинял вместе с твоим писателем? Дмитрий сразу заметил, что литровый графин виски, который оставался на столе, пуст, а глаза старого банкира помолодели и блестят. Сейчас еще девочек попросит. Алоисов тоже был уже изрядно «подернувшийся», сидел в кресле, а ноги в крокодиловых туфлях положил на диванчик. Ноги маленькие, как у юноши… Бутылка, из которой Кальтенберг до ухода наливал себе портвейн, лежит на полу, возле Кайрата.

– Так я делом занимался. Писатель – это наша героическая стори в будущем. Все эти сети и телеграм-каналы – сиюминутны, а книги – вечны.

– Димаке, на кой хрен тебе эта история-мутория? Живем здесь и сейчас. Я тысячу лет жить не собираюсь. Скука-мука. Сейчас надо власть брать и сейчас пользоваться. Так – не так?

Он обернулся за поддержкой к Разину. Нарисованные на лбу высокие дуги бровей собрались у переносицы. Разин, однако, задумался и промолчал.

– Так, Кайрат, я понял, история – не для тебя. А я тебя туда и не приглашаю. Действуй сейчас. У меня есть программа, называется «сетью отторжения». Найди толкового доверенного человечка из твоих энпэошников в Европе и отправь к Кайе. Его посвятят в новую технологию, обкатаем на вашем новом «папе»[31]. Надо будет вложиться. Иван Иваныч, слышишь, надо вложиться. В декабре, Кайрат, твой выход. А после этого, по согласованию с украинцами и с нашими здешними друзьями, начнем и в России.

– На мне опыт поставить, а самим – в историю? – обиделся Алоисов и длинно выругался, типа, хрен вам, русским, а его казахи сами с усами…

– Ты кем возомнил себя, Кайратик? Тебе, чувак, генеральную репитицию доверяют и какую-то новую хрень предлагают первым опробовать, да еще не все самому оплачивать, а с общака! А ты кобенишься, дурачила? Хочешь остаться байком-майком в твоей Казахии, – скатертью, так сказать, а еще сто пудов под килем и якорь тебе в зад, – вдруг окрысился на Алоисова Разин.

– Ваке, ты за базаром следи! – встрепенулся было маленький человек с большими ушами и принял самый грозный вид, на который был способен. На Разина это не произвело ни малейшего впечатления – Кайратик напомнил ему мышь из советского мультика. Мышь, надувшую щеки на крупу. Кому, как не Разину, разбираться в людях, с которыми приходится тереть и перетирать.