Виталий Волков – Кабул – Донбасс (страница 17)

А стрижется Балашов теперь коротко. Милитари, так называет его прическу Урсула и касается ладонью макушки. Ладонь сильная, она тренирована на тяжелых снарядах, кожа шершавая. И он вздрагивает. Ему неуютно. Но тут он терпит, чтобы не обидеть. Зато Урсула не возражает, что он ездит в Кальк, к «русской» парикмахерше Рите из Днепропетровска, и та усаживает его на табурет посреди комнаты, усиливает громкость телевизора и запускает электрическую машинку для стрижки. Рита блюдет конспирацию, она пребывает в постоянном страхе, что соседи сообщат властям о ее неучтенном заработке, и тогда ее лишат «социала»[30]. Поэтому Балашову, когда он звонит ей с просьбой постричь его, предписано спрашивать, можно ли забрать или завезти книгу. Важно не перепутать. Если в прошлый раз паролем было «забрать», то в следующий надо сказать «завезти». Однажды он пошутил и спросил, здесь ли продается славянский шкаф, но чуть не лишился Ритиной благосклонности. Последнюю книжку Рита прочла в школе, но это не страшно, зато стрижка – 5 евро. Наташа из Риги стрижет за 10. Так что Урсула была за Риту, а не за Ригу, и Наташу Балашов рисовал лишь в своем воображении. Там она выходила стройной, миловидной блондинкой, обладательницей спокойных голубых глаз, длинных пальцев, аккуратно касающихся его волос… Волос поубавилось, и прическа милитари отчасти скрывала этот факт. Балашов объяснял это высоким содержанием кальция в кельнской и фрехенской воде. Рита с ним была согласна. Урсула категорически возражала. Лучшая, полезнейшая вода, не то что в Москве. «Ты пила в Москве воду», – как-то уточнил он. «Я слышала доклад Курашко» (Курашко был украинский прозаик, ставший популярным в Кельне после приглашения в тот же фонд Генриха Белля с докладом о крахе русской культуры. Балашов посещения доклада избежал и мог допустить, что Курашко добрался в нем и до московской воды). …Лоб Балашова тоже обнаружил выемки, тени под висками. Близились залысины? И бог бы с ними, если бы в лобных долях копошились замечательные сюжеты. Так нет. Томительное ощущение, что нечто грозное и огромное наплывает на все сущее, что айсберг-гигант вот-вот настигнет его льдину, – это ощущение не вмещалось в узенькую улицу под названием Готтесвег, путь Бога. На этой улице Урсула сняла квартиру. По Готтесвегу ходят те, с кем рядом проживает писатель, а им дела нет до его ощущений. Они уверены в завтрашнем дне, как уверены были их деды и прадеды в том, что им в тылу начисляются пенсии. Деды были убеждены в этом даже тогда, когда дед Балашова подходил к Зееловским высотам… Поэтому рядом с теми, кто сейчас ходит по Готтесвегу, Игорь видит себя трусом, паникером и, на круг, полным дураком. И нет рядом Миронова, нет рядом и Логинова. Нет тех, кто успокоил бы его, кто подтвердил бы, как раньше, что миру – конец безусловный, а Готтесвегу – в первую очередь, причем уже совсем не за горами этот конец. Миронов объяснил бы это изящно, шуткой и за стаканом виски. А Логинов прищурился бы и выдал одну из его фирменных лемм, строгих как математическая теория Эвариста Галуа. Логинову шла седина. А Миронов вообще был лыс, и это ничуть ему не мешало… Что уж тут залысины…

Наконец, глаза. Собственные глаза – это предмет особого беспокойства Балашова. Радужные начали тускнеть. Так было с отцом. Задолго до смерти отцу стало скучно жить. И синие глаза посерели, подмерзли, как в ноябре северное небо блекнет перед мелким дождем. Отец после развода с мамой уехал в Тосково и умер там. А Готтесвег – он подальше, чем Тосково. Вот Балашов и выцветает под ладошкой Урсулы Грюн, известной немецкой критикессы, литагента и активистки мирного гражданского общества… И он все чаще надевает очки с затемненными стеклами. Хамелеоны и милитари. Что, заскучал ты, парень?

И вдруг – дело. Урсула предложила поехать в Лондон на встречу с неравнодушными, с единоверцами, с людьми свободных взглядов. «Там – писатели, там журналисты с больших букв, так кинематографисты, а не киношники. Там – ученые, лучшие умы. Там – надежды России и Европы, потому что путь им предначертан общий, революционный, потому что нельзя позволить вашим новым кремлевским старцам нас разделить. И ты должен быть там. Ты же большой писатель»… Урсула умеет красиво говорить…

Но в отеле «Дочестер» Балашов увидел тех же – и воителей с Привоза, и петербуржцев, и прочий свет «другой России». Некоторые бывали у них с Урсулой на улице Готтесвег. Хотя появились и совсем другие «особи». А еще лучшие умы ждали появления Кальтенберга…

«Та же тусовка, тот же Кельн, только в Лондоне», – пожаловался было спутнице писатель после того, как они поднялись в номер после участия в первых прениях, залив их жар виски. Виски потребовалось не меньше стакана, слава богу, в этом деле Урсула легко составляла Игорю компанию, и он веселел или хотя бы приободрялся. «Ты скептик. И ведь еще не было Кальтенберга. Ты его услышишь и сразу увидишь себя участником исторического момента!» Урсула плюхнулась на двуспальную кровать, покрытую тканью, похожей на скатерть и пахнущей сыростью. Немка сделала обеими ладонями призывающий жест: иди, иди ко мне, дорогой, иди скорее, Гарри, до обеда еще полчаса. «Такое у нас в пяти звездах на пол не положат», – подумалось Балашову по поводу покрывала, но он промолчал. «И не называй ты меня Гарри, Нурсулло», – пробурчал под нос писатель и тоже прилег, но проворно перевернулся на бок, изобразив утомленность. А ведь впереди вторая часть первого дня заседаний. Надо быть в форме, раз оно такое значительное! Участники исторического момента!

Второй день «новой России» (так встречу в Мэйфере окрестила западная пресса) Балашов постарался провести в фойе конференц-зала, только утомился ничуть не меньше прежнего. Причина усталости таилась в том, что выступающих оказалось в фойе не меньше, чем на главной трибуне. Миллиардера Кальтенберга так и не было, и в фойе спорили и даже кричали матом, хотя обошлось без мордобоя. Надо ли убить Путина, или достаточно только передать его суду после краха Кремля? Сколько еще русские протянут под санкциями? Можно ли подавать руку Андрону Кончаловскому, и надо ли таких, как он, лишить всех международных премий? Вступит ли Кальтенберг в союз с русским фашистом Иваном Нахальным? Есть ли еврейский заговор? И дальше по списку…

– А вы, Балашов, как считаете? Давайте вас назначим председателем и создадим новый союз. Какой союз? Например, союз свободных литераторов против русского империализма. Или шире – творцов! Вы, я, Сокуров и Тома Сохрина. Годится? У вас ведь жена из фонда Эберта? Профинансируют? Как нет? Это почему? Обязательно, вы только не стесняйтесь.

Урсула этого не слышала, потому что по большей части была в зале и записывала за ораторами их тезисы. Ей предстояло составить отчет для немецкого фонда.

Когда вторая половина рабочего дня перевалила за половину, Балашов уже из фойе сбежал в зал, в публику. Перед побегом он хорошо нагрузился виски, на который организаторы не поскупились. И это, в глазах Балашова, оправдало страдания… В зале он устроился на галерке, вдали от Урсулы и за широкой спиной активиста из Литвы. Но и тут отсидеться не вышло. Вдруг ведущий, певец, известный в Житомире, но обосновавшийся в Праге, выкрикнул его имя: Бала-шо-о-оф! В зале обернулись, стали искать глазами боксера, которого зовет на ринг Майкл Баффер. Игорь вздрогнул и тоже принялся оглядываться, не сообразив, что зовут его. Взгляд его случайно встретился со взглядом Урсулы, и она-то снова поманила его ладонью: тебя, тебя, Гарри. «Ее рук дело», – догадался писатель и на слабых ногах поплелся к сцене. Что ему сказать новой России, которая жаждет биться с Россией? Отстаньте? От нее или хотя бы от меня? Глупо. Он собрался и все-таки сказал свое слово. Молвил. Ему похлопали. Кто-то нахально свистанул. Хлопали больше. Урсула его похвалила: «Молодец, Гарри». И сообщила радостное известие: завтра все «эти» разъедутся, а они – остаются еще на день. «У нас встреча на другом уровне». Ее крупный подбородок потянулся к потолку.

– Мы что, попали в компьютерную игру? – попробовал пошутить писатель.

– Тут все возможно. В первую очередь для тебя. Завтра сюда въезжают владельцы «русских акций». Я потом тебе назову их имена. Это те, с кем у нас решают вопросы.

– А эти, вчерашние и сегодняшние? Ты же сказала, что это – «цвет?» Или «свет?»

– Эти – цвет мыслящей и «новой». А завтрашние – они из старой России. Но решают с ними. Я уполномочена обсудить с ними совместные действия и передать в фонд их просьбы и рекомендации. А я им представлю тебя.

– Теневое правительство? Снова немцы свергают царя в России?

– Не ерничай. Завтра точно будет Кальтенберг.

Странным образом произнесение этого имени оживило Балашова, как брызнувшая на щеки искра льда. И вот он в номере, он умыл лицо и опять глядит в зеркало. Глядит и думает. Думает он о себе. Или про себя. И на ум ему приходит вопрос: а с кем он сравнивает раз за разом свое изображение? Он спускается ступень за ступенью в себя. Нет, не с тем собой, который простился с Машей, провожая ее и дочь обратно в Москву и утирая слезу в туалете аэропорта Кельна. И не с тем даже, который появился в Кельне в виде молодого прозаика из России. А с кем тогда? С кем? Не нашлось ответа.