Виталий Волков – Кабул – Донбасс (страница 13)

Когда с людьми Османа было покончено, «узбеки» быстро переоделись в черное, взяли черное знамя и на его фоне засняли, как один из них отрезает Осману голову. Кровь брызнула на белый талибский флаг, брошенный на землю. К вечеру запись была выложена в сеть Всемирной паутины, полной сообщениями о немыслимой и полной победе талибов над американцами.

Глава 3

Встреча в Мейфэре. Кальтерберг и Балашов

Швейцар в отеле – один из самых богатых людей мира. «Представь себе, сколько стоит билет в хороший театр, где актеры – звезды со всего света. А перед тобой этот театр – каждый божий день, и ты за это не платишь, а получаешь зарплату, – любил шутить еще отец Алистера Керри. – Но есть нюанс, – добавлял он, щупая широкими подушечками пальцев рыжий щетинистый ус. – Нужно научиться разбираться в людях, чтобы наслаждаться игрой звезд на сцене. Нужно читать газеты, чтобы знать либретто. И нужно уметь молчать. За молчание в нашем мире платят больше, чем за разговорчивость».

У Алистера Керри нынче выдался спокойный день. Швейцар роскошного отеля «Дорчестер», что возвышается в престижном лондонском Мейфэре, в течение нескольких дней наблюдал странные и бурные перемещения на сцене своего собственного, персонального театра, но вот в представлении наступил антракт.

Алистер поднес к кончику носа ладонь, собранную в лодочку, и понюхал плоские подушечки собственных пальцев, похожие на пальцы отца. С тех пор, как в лобби отеля запретили курить, у него выработалась эта привычка – пальцы до сих пор мило пахнут индийским табаком, крупным и душистым.

Немолодой мужчина снова глубоко вдохнул, неспешно огладил ладонью усы и, оставив мыслью отца, бросил взгляд на страницу утренней газеты «Дейли мейл». Смотрел он туда не просто так и не по привычке, а потому, что искал разгадку тому, что происходило на его собственных глазах в лобби «Дорчестера». Сейчас под высокими сводами потолка воцарилось привычное размеренное благообразие. Только трое задумчивых молодых людей в модных темных костюмах с портупеями под мышкой напоминают о свистопляске последних двух дней. А со слов горничной Дженнет, на каждом этаже – такие же манекены. Накануне и позавчера гостиницу заселяли шумные, суетливые люди, мужчины и женщины, белые и посмуглее, с чемоданами и с рюкзаками, в кроссовках и в дорогих штиблетах, – но в чем-то одинаковые, как одинаковы все часовые механизмы с ручным заводом. Они расселились на двух верхних этажах, а нынче, поутру, разом выехали. Хотя за номера заплачено до завтра. Вместо них вселились другие, их мало, зато секретарей и охранников – много. Одного из гостей Алистер раньше уже видел на фотографии в газете. Это был русский, и с ним была связана какая-то громкая история, но Алистер не может вспомнить, какая именно. Знаменитый русский заехал в Дорчестер, а в утреннем выпуске «Дейли мейл» ни слова не сказано о его визите в Лондон. Странно и увлекательно!

Алистеру не приходится пока жаловаться ни на память, ни на робость. Можно предложить Дженнет подойти к молодому человеку, тому, что выглядит поумнее, и наивно задать вопрос, на который хочется узнать ответ. Разное можно сделать, опытный швейцар – хитрее охранника. Но Алистеру так не интересно. Ему важно найти ответ именно в газете, в бульварной лондонской газете, на которую он привык полагаться, как на подругу, ветреную и потому самую надежную. Что может быть надежнее ветрености на длинных забегах по жизни…

Алистер Керри не ошибся. В одном из номеров «Дорчестера» собрались весомые, серьезные люди. Их трое. Охране каждого из них могли бы позавидовать президенты небольших европейских государств, а уж мерам безопасности эти трое придавали значение не меньшее, чем члены Большой Семерки. На встрече настоял Кальтенберг. Тот самый Дмитрий Кальтенберг, чье изображение в газетах не раз и не два встречалось Алистеру Керри. Речь в статьях могла идти и о покупке русским нуворишем комплекса домов в лондонском предместье, и о тяжбе, которую он вел во Франции против правительства лягушатников за какие-то рудники в Африке, и о его жене, которая отсудила у него кусочек мизинца – несколько сотен миллионов фунтов. Тот самый Кальтенберг, который некогда объявил войну злобному Кремлю. Если бы Алистер Керри доверял не только лондонским газетам, но и регулярно почитывал бы немецкую или бельгийскую прессу, попивая чай или даже виски, он бы узнал и гостей Кальтенберга, также прибывших в «Дорчестер» нынче поутру. По меньшей мере, одного из них. Казахского оппозиционера Кайрата Алоисова любит пресса в Европе. Она его привечает и за обещание погнать старых советских бюрократов из их президентских кресел по всему СНГ, и за нашумевшую историю его бегства из Италии, прямо из-под суда, и роскошных юристок, которыми он аранжирует свои выступления перед журналистами и встречи с деловыми партнерами. Впрочем, Алоисов, махонький смуглый и юркий человек с непомерными белыми, словно побеленными ушами, прошел в лобби отеля в окружении такой плотной группы крупных мужчин, что за их спинами швейцару его было не разглядеть. «Израильтяне. Мистаарвим», – оценил он спутников этого человека. Таких Керри здесь видел не раз, а начальник охраны отеля как-то сказал, что раньше в Европе ценились гвардейцы-швейцарцы, теперь же их место заняли израильтяне из «Мистаарвима». Керри не знал такого слова, но оно ему понравилось и запомнилось. Швейцарцев он недолюбливал.

Третьего – старого русского богатея Ивана Разина – Алистер лицезреть не мог, потому что тот заехал в гостиницу в ночное время, когда швейцар отдыхал в своем домике в Честере. К тому же лицо Разина обычному жителю Европы известно мало, и даже в России уже не всякий студент вышки вспомнит, как выглядит этот некогда могущественный хозяин заводов, домов, пароходов, стоявший за плечом тогдашнего Первого лица. Этот рослый, все еще дородный и редко выходящий из себя мужчина в молодости едва не стал актером и боксером. «В Америке такие, как я, становятся президентами, – все еще шутит он, – а в России – диссидентами». Поговаривали, что за Разиным водится одно странное свойство – он не оставляет тени и не отражается в зеркалах.

Пока Алистер Керри пребывал в своих мыслях, вызванных покоем, воцарившимся этим утром в его мире, один из номеров «Дорчестера» стал ареной встречи трех очень богатых и ценящих себя мужчин. Банковал Кальтенберг. Он стоял у круглого, гладко отполированного стола, расположившись спиной к окну, из которого можно было видеть верхушки деревьев Гайд-парка и колесо обозрения. (Это колесо задало головную боль службе безопасности олигарха, и поэтому окна, стены, даже потолок были обклеены тончайшей пленкой, микширующей колебания звука и света. Ей надлежало свести на нет возможность прослушки.) Хозяин встречи, шестидесятилетний человек с тяжелым двойным подбородком, с залысинами на высоких висках (залысины уже не удавалось скрыть стрижкой, оставившей от некогда пышных и красиво седеющих волос коротенький ежик), с крупным массивным носом и быстрыми, кажется, ни на ком не останавливающимися глазами, обратился к своим гостям с небольшой речью. В крепкой крупной ладони он сжимал хрустальный бокал с темным густым напитком. Нынче он выглядел уставшим и старше своих лет.

– Други мои, нас стали забывать враги и недооценивать партнеры. И это мне не нравится. Потому что в этом есть и наша вина.

Кальтенберг замолчал, взвесил бокал и сделал небольшой глоток. Его взгляд на один миг коснулся седых волос сидящего в углу, по левую от него руку, благообразного Разина и чуть дольше остановился на лице Алоисова. Они – Кальтенберг и Алоисов – знали не только друг о друге, но и друг друга достаточно давно для того, чтобы хозяин смог прочесть на яйцевидной недоброй маске лица крохотного казаха выражение легкой досады. А как же – казах настаивал на том, чтобы во встрече приняла участие его пассия, красивая ветроногая украинка Олеся, которая ушла к нему от весьма небедного тоже человека с Банковой[23], и от двоих детей, нажитых с тем шлемазелом. Таких, как Алоисов, в Казахстане называют понтярщиками. Но на понтярщика миллиардер Алоисов и не подумает обидеться. Наоборот, понтярщик ему льстит – зачем жить, если не понтоваться? Ну чем бы помешала Олеся! Она там, на Банковой, такого наслушалась, такое перевидала… И что? Что с того, что у Кальтенберга нет такой модельки с фасоном по левую руку, а Разину вообще пора думать о вечном? Старый мамонт не хочет, упрямится, а пора… Но Кальтенберг возомнил себя великим заговорщиком и конспиратором. Алоисову пришлось подчиниться, Олеся осталась в Париже, но скрыть обиду ему не удалось.

Алоисов ревновал к авторитету Кальтенберга среди европейцев и американцев, хотя считал себя умнее, решительнее и даже богаче, несмотря на чреду неудач и скандалов, которые в последнее время преследовали казаха. Но их, эти неудачи, он считал следствием своего комбинаторного таланта и жизненной активности, а Кальтенберга в своем кругу называл «удавом в кипе». Потому начало речи, это ненужное слово «други», задело его, он счел, что Кальтенберг таким образом намеренно его дразнит, дергает за ухо. Уши – его слабое место, еще в школе за них его дразнили слоником и даже слонопотамом. Уже тогда в нем проявилась страсть к обладанию «чужими» высокими красавицами.