Виталий Волков – Кабул – Донбасс (страница 11)

– А если знаете, то не сомневайтесь и слушайте. У пуштунов есть поговорка – если пуштуну доверяешь, он с тобой пойдет в ад, а если не доверяешь, то и он никогда тебе не поверит… – начал «изображение обиды» помощник Клагевитца, но немец к подобным мизансценам был привычен.

– А у немцев есть выражение «доверяй, но проверяй». Вернемся к Кунари, а то на последний рейс в рай опоздаешь.

– Ай, как хотите. Я их обоих видел собственными глазами. Вот этими глазами.

Афганец двумя пальцами коснулся выпуклых век и прикрыл их. Все, не о чем говорить больше, если видел сам. Но Клагевитц насел на него. А что, не мог он ошибиться? Ведь если Анаса бросили в тюрьму не так давно и его бандитскую рожу часто показывали по всем каналам здешнего ТВ, то Саата помощник мог увидеть по TOLO или «Ариане» разве что лет пятнадцать назад. Встретив такое упорное недоверие, а ввиду обстоятельств бегства союзников из Кабула и без того будучи на нерве, афганец распалился, едва не с кулаками пошел на своего начальника. Как это – забыть! Как забыть того обманщика, который жил под личиной еврея? Как воин за веру Пророка может прятаться в шкуре нечестивого еврея! Разве вы, немцы, забываете лицо своего кровного врага? Саат Кунари – мой враг, я никогда не забуду его лица, я во сне его не забуду… Немцу пришлось все-таки успокаивать Вали, хотя в его рассказ он до конца так и не поверил. Тогда, накануне – не поверил. А нынче, глядя на тела людей, пытавшихся уцепиться за шасси и за дверь самолета, поверил. Даже не то чтобы поверил, а вместил в новую «общую правду». Если у американцев поменялась логика действий, и там верх взяли не военные, а церэушники, тогда многое можно объяснить и признать правдой. Вернее, информацией, «подозрительной на правду»[22]. И это очень плохо, потому что Клагевитц знаком с методами ЦРУ очень хорошо. Будущее может оказаться вот таким, как силуэты, отстающие от серебристого болида цивилизации. Уже, по сути, силуэты мертвецов. Хотя они еще не долетели до ада земли. Подлое, предательское, кровавое будущее. Оно даст по подлости и крови фору двадцати годам бессмысленной крови и лжи о свободе, о демо – чем? – демократии, ха-ха. Эти годы еще покажутся эпохой мира и благоденствия будущим историкам… И Клагевитцу, человеку-крепости, как его прозвали местные, этому толстокожему исполину, этому опытнейшему и искушенному в интригах разведчику, стало не по себе.

Море афганцев, составляющих толпу, что жала на оцепление, раздвигалось перед огромным бородачом, идущим от бетонной стены. В глазах его была нездешняя зияющая пустота европейца, утратившего веру в целесообразность. Мужчины, возносящие к небу младенцев, завернутых в пестрое тряпье, чернявые быстроногие юнцы, снующие под ногами у взрослых, оборачивались и еще долго провожали взглядами спину человека. На поверхности моря какое-то время остался след, как от прошедшего судна, но, повинуясь закону своей природы, оно сомкнулось и взбурлило. Стоило Клагевитцу оставить толпу, как она решилась на приступ, и застучала по его затылку дробь эха автоматных очередей.

Черный Саат вышел из ворот тюрьмы в окружении троих телохранителей. Их придал ему и наказал беречь как самую важную ценность сам Савадж Ханани. Об этом Саату сразу же сообщил главный среди охранников. По его выговору Саат признал в нем уроженца Хоста. Саат ему ничего не ответил, а про себя подумал, не меняет ли он шило на мыло, и не выйдет ли мыло похуже шила… В тюрьме Саат обжился и даже нашел в стеснении свой интерес. А Савадж – о нем ходили разные разговоры, неясный он человек, опасный, амбициозный. И жадный до денег. До долларов. До американских дьяволов. Савадж был знаменит тем, что сумел поставить на поток подготовку и продажу живых управляемых бомб – создать так называемые «фабрики смертников». В понимании Саата это опасная ложь. Смертник настоящий, истинный, идейный смертник – это он. А те зомби, которые выходили из-под «конвейера» подручных Саваджа и в обмен на доллары передавались в руки различных группировок, а часто просто чиновников и богатеев в разных странах, – ничем не лучше гранат и тротила. Чиновники и богатеи использовали зомби для устранения конкурентов, и это особенно оскорбляло достоинство Черного Саата, едва ли не самого известного из террористов-смертников, живущих нынче на земле. Черный Саат – это уже изрядно постаревший человек, щеки и лоб, кожа на руках – в морщинах, и борода его, некогда пышная, черная как смола, посерела и обвисла, а глаза будто выцвели от недостатка света, как, напротив, на солнце выцветает яркая ткань. И взгляд – как тяжелая, из стаявшего льда, холодная вода. Но все-таки это был Черный Саат, и огонь в сердце не потух, а за тихим, с хромотцой, шагом наблюдатель, умеющий считывать суть человека, распознал бы в нем того, кто знает себе цену и место в мирке, откуда он вышел, и в мире, куда ему открылась дорога из кабульской тюряги. Голубиная почта работала в Пули-Чархи не хуже агентства TOLO, так что Саат имел представление о том, как мир за вратами узилища изменился за те пять лет, которые он провел в камерах этой тюрьмы, где оказался после того, как его каким-то чудом переправили из кельнской тюрьмы в Оссендорфе. Оссендорф – отвратительная старая тюрьма, но это тюрьма. Пули-Чархи – не тюрьма, а тюряга, зато – «своя». Осознав тогда, что с ним произошло чудо, Саат обнаружил и то, что соскучился по родине, хотя, считал он, у настоящего смертника, у Смертника с заглавной буквы, родины нет, его родина – Бог. Так говорил его старший великий брат, Одноглазый Джудда…

И вот снова чудо – он на свободе. Чудеса не случаются просто так. Они случаются для чего-то. Свобода – приманка. Так что же от него потребует Савадж?

Саат свою камеру в Пули-Чархи покинул в тот августовский день не один.

– Без Чеченца не уйду, – заявил он выходцу из Хоста и его людям (потом Саату стало известно, что других узников талибы тоже освободили, а, вернее, просто оставили ворота тюрьмы открытыми. Но уже после того, как были по спискам выпущены те, кого выбрал Савадж Ханани). Бойцы, услышав такое, переглянулись, старший, передав свой калаш подчиненному, пошел куда-то звонить и вернулся с согласием – пусть и Чеченец уходит… Саат оказался оглушен чистым воздухом, ударившим через ноздри в мозг. Новое ощущение, счастье! Шестидесятилетний мужчина, сделав три шага, ослаб в коленях, будто хмельной, и упал бы, если бы охранник не схватил его в охапку и не выправил. Выходец из Хоста с тревогой оглянулся на Чеченца – что это с твоим сокамерником? Не оставит ли эту землю в миг обретения счастливой свободы? А Чеченец, молодой человек, усмехнулся и покачал головой – дайте ему постоять, привыкнуть. Не спешите…

Это был высокий складный бородач. Он одет по-европейски и, несмотря на обстоятельства тюрьмы, даже с шиком. Джинсы, мягкие кожаные туфли, свободный чистый пиджак и модная, поразительно свежая майка Nike. Рыжая борода, длинные, до плеч, темные волосы. Охранник осмотрел Чеченца ревнивым глазом. На вид – студент какого-нибудь английского университета. Видели они здесь таких. Но к его совету прислушался. Остановились, дали Саату надышаться. Чеченец взял Саата под локоть и, чуть наклонившись, что-то шепнул на ухо. После этого Саат встрепенулся и продолжил путь. Идти недалеко, до кортежа из трех черных свеженьких внедорожников. К таким даже пыль кабульская не пристанет – такие они ослепительные.

Саата усадили в первый из джипов, а его спутника, снова после недолгого обсуждения, – во второй. Саат устроился на заднем сиденье, уперев затылок в кожу подголовника, и прикрыл веки. Нет, он не спал. Удар воздухом прошел, он с ним справился, и он рассуждал. Братья по вере, талибы, снова в Кабуле, а враги, захватчики, бегут со всех ног, так, что даже таких, как он, не успели вывезти или убить. Так что, победа? Только чья? И почему снова воздух пахнет обманом?

Рядом с Саатом кто-тот сел, но он не отворил веки.

– Отдыхайте, устат. Отдыхайте, уважаемый Саат. Мой старший брат передал вам вот эту мелочь, чтобы дорога к нему оказалась приятной для вас. Я оставлю коробочку рядом с вами на сиденье…

Когда Саат, сделав над собой усилие, раскрыл глаза, то увидел только спину человека. На сиденье он обнаружил черную салфетку, а на ней – персик, термос и флакон с голубой жидкостью. Нет, не с голубой… Саату потребовалось время, чтобы вспомнить слово, подходящее для такого цвета. Демон страсти к жизни схватил старого аскета за кадык. Что есть свобода? Возможность выбора? Ничуть. Выбор – это кабала. Свобода – в принятии его отсутствия.

Первый выбор Саата пал на флакон с жидкостью цвета «медного» озера в Пагмане. Купорос. Бирюза. Он раскупорил флакон и поднес к мохнатой ноздре. Зажмурился, как кот на солнышке. Амброзия. Прижал горлышко к шее и несколько раз наклонил пузырек. Затем повторил то же действие, но уже со штаниной, с рукавами. Амброзия… В полной мере насладившись ценнейшим подношением, Саат отвинтил крышку термоса, наполнил ее холодным, терпким, тягучим соком граната. Глоток – как вино. Вино памяти. Перед мысленным взглядом возник большой белый дом в Кандагаре. Там двадцать пять лет назад он увидел эмира талибов. Дом муллы Омара. Саат пришел в дом вместе со старшим братом, которому уже тогда бывшие моджахеды присвоили имя – Одноглазый Джудда. Они с эмиром были приблизительно одних лет и оба – зрячие наполовину. То была достойная половина – люди муллы Омара считали, что тот видит вдаль, вширь и, главное, ввысь. Люди истосковались по честности. А что есть честность, как ни зрение ввысь? Эмира тогда знали многие, а Одноглазого Джудду – немногие. И те немногие тоже были убеждены в том, что этот человек видит куда дальше их самих. Ведь только он один увидел возможность царства справедливости как завета Пророка на отдельно взятой земле Кандагара. Но мулла Омар прознал про то, что есть в его рядах Одноглазый Джудда, который звезду свободы разглядел над путем Смертника, а ворота в царство справедливости отворят его руки. Он принесет неверным переживание такого ужаса, который в крохотном сознании человека равен ужасу великой кары. Услышав про это, эмир соизволил, нет, захотел с ним побеседовать.