Виталий Широков – Как я родился и вырос (детские воспоминания, школьные годы и немного истории) (страница 3)

А что со мной? А со мной, как я уже говорил, было всё гораздо прозаичнее. В беспросветную октябрьскую ночь, на завершающих минутах уходящих в небытие суток, когда за окнами родильного отделения, уже заклеенными на зиму резанными газетными полосками, хлестал по голым тополиным ветвям юго-западный ветер с пронзающим уши медперсонала криком, появился я на свет. Дородная медсестра в накрахмаленном халате взяла меня на руки. «Ну и крикун!» – выразила она общее впечатление, затем подумала что-то про себя и больше ничего не сказала. Запеленав с ног до головы, она отнесла меня в бокс для новорожденных, привязав на запястье ручки клеёнчатую опознавательную бирку с моими данными дня и часа рождения, и с этой биркой уложила на кроватку. Так начался мой жизненный путь на этом белом свете.

Мой день рождения совпал с днём рождения Ленинского комсомола. Еще хочется добавить, что я родился в год Дракона, под созвездием Скорпиона. В общем, смесь из дат и символов получилась гремучая. Тем не менее, я рос спокойным розовощеким мальчиком.

Рос я не один, а с сестричкой, которая была старше меня на пять лет. Она была девочка деятельная, и, самое противное, считала своим призванием – воспитывать детей. Вот глупость-то! На этих основаниях сестра командовала мной, как ей этого хотелось. В пылу вседозволенности она со своими подружками, так, для прикола, любила одевать меня в девичье платьице и, поставив четырехлетнего малыша на табуретку, заставляла читать стишок. Очень ей это нравилось. В прочтении стихотворения, обязательно почему-то на табуретке, моя доморощенная воспитательница видела глубокий смысл. Подружки думали так же и были на её стороне. В общем, одна шайка-лейка. И я в девчачьем одеянии, да ещё с бантом кое – как державшемся на макушке, читал им стихотворение:

Белый – белый, как из меди

Месяц плавает в воде

Подошли к нему медведи

Вот он месяц, вот он где

Мы сейчас его поймаем ,

Что за месяц поглядим

С ним немножко поиграем

А потом его съедим

И не могут два медведя

Взять в соображение,

Что ведь это же не месяц,

Это отражение.

Я до сих пор не могу понять, почему « белый, белый, как из меди …». Медь – то вроде и не белая вовсе. Но тогда это было не важно. Главное, аудитории, будь она не ладна, нравилось.

Но радость «воспитательниц» была недолгой. Быстро пролетел четвертый год моей, мало запомнившейся жизни. Я вступил в возраст, когда уже трудновато было ставить меня на табуретку и напяливать какие-то там девичьи штучки. Пятилетний мальчик уже мог постоять за свою честь и достоинство, и у сестры с её подружками как-то само собой начал пропадать интерес к воспитательной деятельности. Наступал возраст, когда душа рвалась на волю, где были такие же, как и я, сорванцы-товарищи, игры в войну и индейцев.

…

А проживал я в поселке шахты №27, в городе первых пятилеток, городе горняков, химиков и строителей. Город в основном был пятиэтажным. За редким исключением, в некоторых местах возвышались семи- и девятиэтажные дома. Но город строился. Так вот, на его окраинах вырастали этажи девятиэтажных микрорайонов, которые назывались: «Залесный», «Урвановский» и «Северный».

В городе было три кинотеатра, три дома культуры и один драматический театр. Население города составляло около ста сорока тысяч человек, и город считался вторым по величине в Тульской области. На территории Новомосковска было разбито два парка культуры и отдыха. Неофициально они назывались: «Взрослый парк» и «Детский парк».

В «Детском парке» имелась настоящая Детская железная дорога. Со своими вагончиками, двумя узкоколейными тепловозами, с настоящим вокзалом и локомотивным депо. С мая по сентябрь Детская железная дорога открывала двери своих вагончиков для ликующих детишек, которые в сопровождении взрослых, а кто постарше – без сопровождения, занимали места в вагонах и становились пассажирами настоящего поезда, пусть даже детского. Детишки радостно шумели, а взрослые, придерживая своих чад, наслаждались медленным покачиванием вагончиков и прекрасными видами сосновой рощи.

В парке, в плотных зарослях осоки пробивался еле заметный родничок, который затем превращался на широких раздольях центральной России в великую русскую реку Дон. Сразу после истока, на его пути в парке было сооружено три открытых бассейна, где в летнюю жару проводили время тысячи взрослых и детей. После бассейнов ручеёк нёс свои скудные воды дальше, мимо деревни Урванка, именем которой был назван один из микрорайонов, огибал лес и медленным течением уходил в сторону Куликова поля, туда, где Московский князь Дмитрий одержал победу над монголо-татарскими супостатами в 1380 году от Рождества Христова.

Во «Взрослом парке» располагались развлекательные аттракционы, стадион и открытая танцевальная площадка. Ближе к вечеру взрослая и не совсем взрослая молодежь собиралась на площадке перед сценой, где выступал местный вокально-инструментальный ансамбль «Ассоль». Выступал он с хорошим репертуаром и качественным исполнением.

С южной стороны поселок шахты №27 от города отделяла улица Куйбышева, которая плавным поворотом, огибая гаражный кооператив и высыхающее болотце, проходила вдоль железнодорожных путей, мимо тупиковой станции Московская, в западную часть города. Как раз в год моего рождения, в городских архитектурных умах был рожден план возведения на месте гаражей и болота Дворца культуры химиков. Но поскольку бюрократическая волокита бесчисленных согласований и утверждений шла у нас так, как и положено, то до начала строительства я, вместе с друзьями, успел полазить по опустевшим гаражам, собирая свинец из разбитых автомобильных аккумуляторов и различную железную мелочь. Свинец мы переплавляли в пистолетики, крестики и всякую другую всячину. Железки сдавали в металлолом, а на вырученные 10 или 15 копеек покупали сладости. Будущий Дворец культуры предназначался тому самому гиганту химической промышленности, гордости города и страны, тому самому, который периодически напоминал жителям, что химия – вещь вредная, но необходимая.

Северная сторона поселка примыкала к колхозному полю. Между домами и полем расстилался неширокий луг, и улица вдоль домов называлась Луговая. Я жил на Горняцкой улице, которая пролегала параллельно Луговой, ближе к городу. Горняцкая улица по краям пересекалась улицами Свердлова и Стахановской. Прибавьте улицы: Жуковская, Угловая, находящиеся в центре поселка, и перед вами откроется ареал мест обитания ватаги сорванцов, истоптавших эти улицы вдоль и поперек с делом и без дела.

Не могу продолжить повествование, кратко не рассказав о моей семье. Мои родители – типичные выходцы из рабоче-крестьянской среды. Мама, Валентина Николаевна, родилась в семье крестьян, в Ряжском районе Рязанской области. Отец, Виктор Григорьевич, родился там же, под Ряжском, в семье рабочих. Мама работала на том самом комбинате, о котором вы уже знаете. Работала всю жизнь на вредном производстве и сильно уставала. Отец, окончив музыкальное училище, служил в духовом оркестре при похоронном бюро и считал себя интеллигентом. В то время редкие похороны в городе обходились без музыкального шествия. В сопровождении родственников, друзей и знакомых, а также любителей выпить на халяву, усопшие отправлялись в мир иной, а духовой оркестр провожал их грустными мелодиями Баха и Шопена. Музыкантам выпивка полагалась бесплатно, и по этому мой папаша частенько приходил с работы навеселе. Это было не очень приятно, и в такие вечера у меня, как и у всех домашних, настроение было неважным.

Как вы уже знаете, со мной жила старшая сестра, о которой после вышесказанного мне добавить нечего. В доме, вместе с нами жили дедушка с бабушкой по отцовской линии, сестра отца – тётя Валя с дочерьми Нэлькой и Иринкой и мужем дядей Витей. Дядя Витя был сварщиком от бога и мастером на все руки. Тётя Валя работала в Горводоканале и часто болела. Нэлька и Иринка были младше меня, и я их в то время, как участниц своих игр не рассматривал. Бабуля была женщина высокая, статная с остатками былой девичьей красоты, с громким голосом и тяжёлой рукой. Все дети звали её баба Стюра. Она находилась на пенсии и по совместительству исполняла роль воспитательницы нашего домашнего детского сада.

Дед Гриша работал на хлебовозной машине и поэтому в доме всегда были свежие батончики и буханки чёрного хлеба. Ещё дед был ветераном Великой Отечественной войны, имел боевые награды и дошёл до Берлина. Всю войну он провоевал рядовым шофёром и возил снаряды от «Катюш», а ещё ни разу не был ранен. О войне дед не любил рассказывать и на все вопросы отвечал: «Ничего там не было интересного, да и чего из окна кабины увидишь…». Так он говорил почти всегда и хитро улыбался. Но всё-таки, бывали моменты, когда дед Гриша раскрывал некоторые тайны своей военной службы. Эти времена наступали, когда семья собиралась за праздничным столом. Перед этим проходил целый ритуал приготовления самогона высшей пробы – «первача».

Дед Гриша работал шофером на хлебной машине и поэтому в доме всегда были свежие батончики и буханки черного хлеба. Еще дед был ветераном Великой Отечественной войны, имел боевые награды и дошел до Берлина. Всю войну он провоевал рядовым шофером и возил снаряды от «Катюш», а еще ни разу не был ранен. Про войну дед не любил рассказывать и на все вопросы отвечал: «ни чего там не было интересного, да и чего из окна кабины увидишь то …». Так он говорил почти всегда и хитро улыбался. Но все-таки, бывали моменты, когда дед Гриша раскрывал некоторые тайны своей военной службы. Эти времена наступали, когда семья собиралась за праздничным столом. Перед этим проходил целый ритуал приготовления самогона высшей пробы – «первача».