Виталий Поважный – 13 ступеней в ад. (страница 3)

Посмотрев на него сейчас небрежно одетого, мне вспомнился один вечер из прошлой жизни, когда мы после дискотеки в тёплую летнюю ночь сидели на лавочке у его дома: я, Алик, Сашка рыжий, Тахир. Алик был одет с иголочки, что-что, а в той жизни он любил модно одеваться, амбициозно рассуждая о своём будущем:

– Я в этом году хочу подать документы в университет на юрфак, – без предисловий тогда сказал он.

Эта ночь являлась, скажем, некой точкой отсчёта в промежутке между детством и юностью. Я, кивая головой, говорил:

– А почему бы и нет, жизнь только начинается. Перед нами все двери открыты, стучись в любую. – Только понастойчивей! – смеясь, продолжил, я, впав в некую эйфорию, от перспектив, которые нас ждут впереди.

Ведь в эту прекрасную лунную ночь всё располагало для мечтаний. Звёздное небо как будто показывало дорогу к ним, маня своим светом. И нам казалось, что мы всесильны и неуязвимы, что эта жизнь не закончится никогда, мы думали, что время остановилось в угоду нам, и эта жизнь, которая так прекрасна, будет длиться вечно. А он продолжал развивать тему, как он окончит университет и обязательно станет знаменитым адвокатом. И непременно будет защищать, невинно осуждённых, которых, как говорил он, чуть ли не двадцать процентов.

– Вы знаете, – сказал Алик, – как делают план в милиции?

Мы, отрицательно качая головами, сказали, что нет, ведь это учреждение, не пользовалось особой популярностью среди населения и откуда нам знать эти тонкости вчерашним школьникам. Посмотрев, на нас свысока взглядом наставника, он продолжил:

– Они задерживают наркоманов за хранение, потом держат несколько суток в камере, и когда у них начинается ломка, их склоняют за дозу к тому, чтобы он или она взял(а) на себя нераскрытое преступление, которое у них висит. Потом закончив с образованием, помолчав минуту, сказал, наверное, взвесив всё, не понимая поступки людей, которые за наркотик готовы платить свободой:

– Я не понимаю людей, вставших на этот путь. Как, скажите мне, можно поменять свободу на наркотик? Неужели эта зависимость настолько сильна? Как наркотик может контролировать человека, вы знаете? – обратился он к нам.

Отрицательно качая головой, я сказал:

– Нет, – но подумав немного, добавил, – ведь когда бросаешь курить, сталкиваешься с огромными трудностями, но это всего лишь сигареты. Тогда что говорить о тяжёлом наркотике? Наверное, для того, – чтобы не испытывать на своей шкуре, существует ли на самом деле зависимость или нет, нужно поступить умнее: не пробовать его.

Помолчав минуту, как бы осознавая действия людей, которые сделали этот шаг, Алик продолжил, вызывающи, как будто, не услышав мой ответ, с уверенностью, которая не подлежала сомнению:

– Не знаю как вы, братва, а я точно заверяю вас: никогда, слышите, никогда не возьму в руки шприц. Я лучше отрублю себе руку! – в пылу закончил он, говоря, тем самым нам, что не когда не прикоснуться к наркотикам.

Прокрутив эту ночь, я вернулся к Алику, не понимая, как он оказался в точке невозврата, имея убеждения в обратном.

В это время друг мой вернулся, и вернулся как будто с луны, то есть кардинально поменявшимся, каким я его помнил в той, другой жизни: неугомонным молодым человеком. Наверно, моё присутствие подействовало на него положительно. Он смог забыть своё патовое состояние, передо мной был изменившийся (не внешне, конечно), с горящим взглядом Алик. Вспомнив про черешню, которую он всё ещё держал в руках, удивлённо посмотрев на кулёк, сверкнув глазами, сказал:

– Господи, ты чувствуешь, как она пахнет и чем? – протянул кулёк мне, чтобы я понюхал.

Я наклонил голову, вдохнув аромат ягоды, после чего сказал:

– Черешней.

– Нет же, она пахнет детством, – весело сказал он и с огромным удовольствием начал её кушать, при этом вспоминая минуты из нашего беззаботного детства.

Так мы, перебивая друг друга словами «а помнишь то, а помнишь это», просидели час в машине, а может быть и больше, не заметив его. А он пролетел как одна минута. Мне показалось, что Алик и внешне изменился. Как будто сквозь его багровый покров начал пробиваться румянец, и улыбался он уже не чувствуя дискомфорт.

Но та минута, которая нас вернёт в сегодня, в сейчас вот-вот должна была наступить. Я в свою очередь пытался продлить его мимолётное счастье, которое он обрёл и где он жил сейчас в виде воспоминаний, как можно дольше, стараясь ещё хоть мгновение ему дать побыть собой в сказке под названием «прошлая и прекрасная, жизнь». Ведь, судя по его внешнему облику и состоянию души, сегодня он уже живёт в аду.

И вот она пришла, эта скорбная минута. Продолжая улыбаться, он сказал:

– Да, было время! – подведя черту под воспоминаниями из детства.

Я понял это, увидев, как менялось выражение его лица из счастливого в полное ужаса безысходности, в которой он сейчас находится. Она, эта безысходность, не сулила ему сейчас ничего кроме смерти, к которой он движется на встречу со скоростью света. Очнувшись от грёз, в которых мы жили минуту назад, он понял всю серьёзность положения, в котором он сейчас находится. Всё, его смертный приговор уже подписан на небесах, и его последним минутам пошёл отсчёт. Не видать ему больше в этой жизни ничего, не растить детей и внуков с любимой своей, все те рассветы и закаты, которые он должен был ещё увидеть, уже сочтены. Поняв, что он в смертельном капкане, он взвыл в полный голос, как раненый зверь, схватив при этом голову руками, инстинктивно, как будто, защищаясь от кого-то: «У-У-Ууууу!» От неожиданности я испуганно вздрогнул.

Женщина, которая проходила мимо машины от этого крика души шарахнулась в сторону, как раненная лань, и, оглядываясь на машину, поспешила удалиться, не понимая, что здесь происходит. Сжавшись как пружина, он просидел минут пять, потом скупые мужские слёзы появились на щеках, и уже не в силах себя сдерживать, он начал всхлипывать сквозь слёзы, делая нечастые вдохи, негромко проговорил:

– Господи брат, ты понимаешь меня, – помолчав немного, потом продолжил, – я сейчас на пороге, максимум что мне осталось – это неделя, – растягивая слова, продолжил всхлипывая он, – это семь дней иле сто шестьдесят восемь часов, и я покину этот мир. А скажи мне за что, за что мне это наказание, в котором я главное действующее лицо, которое не на подмостках сыграет эту роль, ты понимаешь это, это взаправду…

И уже не сдерживая себя, зарыдал, я не знал как мне поступить: рыдать вместе с ним либо предпринимать какие-то другие действия, так как в такой ситуации находился впервые, поэтому с жалостью в глазах, продолжал на него смотреть, наверное, именно это, ему в эту минуту было нужно – молчаливая поддержка друга, потому что уже через минуту он смог успокоиться. Облегчённо выдохнув, сказал:

– Да, жизнь моя, поганая, продана. И даже не за тридцать сребреников, она продана за дозу!

Проговорив это, он замолчал. Наверное, по сценарию я здесь должен был вступить со своей репликой, но (повторюсь, так как в такой ситуации находился в первые) я не мог фальшивить, успокаивая его, поэтому продолжал молчать.

Помолчав немного, он вновь сказал, глядя на меня:

– Знаешь, брат, что мне больше всего в тебе нравится? – Через паузу продолжил, подбирая слова – Твой неподдельный образ ребёнка, который ты сохранил. Ты не умеешь лгать и говорить людям то, что они от тебя ждут, заведомо зная, что это ложь, и в этом ты весь, – задумчиво закончил он.

И уже через минуту попросил с фальшивой, бодростью в голосе:

– Брат, дай отравы, – поняв его, я протянул пачку сигарет.

Достав одну, прикурив и сделав несколько жадных затяжек, как будто найдя в них эликсир жизни, который его спасёт, он сказал:

– Ты, наверное, хочешь узнать, как всё это произошло, и как я превратился в это животное, – указал он на себя пренебрежительно пальцем правой руки, опухшим от болезни похожим на сосиску. И не дав мне ответить продолжил.

– Всё началось после того, как Омара из тюрьмы отпустили умирать домой, сказал он. Потом вопросительно посмотрел на меня, как бы оценивая, понимаю ли я его, увидев, что я далёк от понимания, немного нервничая, продолжил.

Сейчас как раз настало время сказать пару слов о его старшем брате, о котором сейчас пойдёт речь. Омар – это старший брат Алика. Он был осуждён на двенадцать лет за убийство человека, но успел отсидеть только пять. В тюрьме заразился туберкулёзом, врачи, не смогли, а может быть, не захотели его лечить. Когда они поняли, что Омар неизлечим, отпустили его умирать домой. Я помню это время, когда Алик узнал о том, что его брата отпускают домой. Он и слушать не хотел о его заболевании. Все разговоры были, что они смогут победить болезнь и вылечить Омара. Алик, говорил:

– Мы его вылечим обязательно, я в этом ни минуты не сомневаюсь, а уж потом Омар сможет нам вернуть то благополучие, которое было при отце,( к этому времени их отец умер, но когда он был жив семья жила очень хорошо) – настолько он любил его и верил в будущее.

Так вот сидя в машине и куря сигарету, Алик начал своё повествование.

Ступень №3

В это весеннее раннее утро Алик проснулся задолго до звонка будильника. Ему приснился страшный сон, как будто Ома (так звали его старшего брата близкие) выхватив нож из-за пояса брюк и воткнул его Алику в сердце. Он отчётливо помнил, как алая кровь фонтаном била из раны, но что самое страшное – Омар был в образе чёрта. Его голову венчали огромные кроваво-красные рога. Очнувшись от оков сна, юноша просто вскочил с постели, держа руку на месте предполагаемой раны, но поняв, где он находится и что это всё сон, успокоившись, вновь присел на постель, при этом говоря: