Виталий Поважный – 13 ступеней в ад. (страница 2)

– А в этом виноват мой глубоко любимый брат.

Услышав это обвинение, я вновь попытался задать вопрос, потому как в недалёком прошлом его старший брат для него являлся иконой, на которую он молился всегда и не позволял никому даже тенью закрыть его имя. Но он остановил меня, не позволив открыть рот, подняв правую руку, как рефери, сказав при этом:

– Всё, брейк, остальные вопросы немного позже, сжившись с мыслью, что я наконец понял его.

– Ты, я надеюсь, не покинешь меня сию минуту и довезёшь до дома, а то видишь, – указывая на себя жестом, – я не в особой форме для променажа, шутя закончил он.

Я утвердительно кивнул головой, выполняя его просьбу не задавать вопросов.

Покашляв немного для заполнения временной паузы, возникшей в переходе на новую тему, после оценивающего взгляда продолжил, оправдывая своё присутствие здесь:

– А мы на базар пришли с племянником, указывая рукой на подростка, которого я не заметил. Взглянув на юношу, всё ещё находясь в прострации, не веря в услышанное и увиденное, я задумчиво сказал:

– Привет, Батыр, – при этом протянул правую руку для приветствия.

Тот, как только мог быстро передвигаться, поспешил мне навстречу, сделав два шага, которые нас разделяли, и изобразив на своём лице огромное напряжение. Он имел врождённое заболевание, при котором двигался как в танце, хаотично двигая руками и ногами, кривя лицо в гримасах, как бы говоря, насколько ему трудно координировать движения. Спеша пожать мою протянутую руку двумя, выказывая тем самым уважение мне как старшему, он сказал:

– Асалам млеком, дорогой Байке. (Байке, обращение к старшему с уважением)

После приветствия с Батыром я вновь повернулся к Алику и вопросительно посмотрел, как бы говоря: я готов к продолжению диалога. Алик это понял, кашлянув ещё раз, продолжил:

– Так вот, мы пришли на базар с Батыром, хотели купить черешни.

Потом, помолчав минуту, стыдливо продолжил:

– Но нам не хватило денег, – вопросительно посмотрев на меня, потом продолжил, – так всегда говорят: бывает, перед смертью хочется что-то поесть, чего там не будет.

После этих слов я взглянул на него, пытаясь понять не игра ли это. Но увидев его спокойное лицо, понял, что эти слова были произнесены не для того, чтобы меня разжалобить с целью получения каких-то дивидендов с меня. Нет, это он скорее констатировал факт, который неминуемо произойдёт. И опять волна жалости нахлынула на меня. Понимая свою беспомощность в этой ситуации, я не знал, как и чем ему помочь. Единственное, что я мог сделать, – это купить черешни. Достав из кармана деньги, которые взял на закупку товара, отделив одну купюру, протянул её племяннику со словами «этого достаточно». Тот радостно кивнул, головой: сверкнув, при этом хищными глазами, выхватил купюру из моих рук и умчался на базар с крейсерской скоростью, на которую был способен.

Здесь появилась минутка, чтобы описать то, что осталось от друга моего детства. Роста он остался также выше среднего, но, наверное, от этих испытаний, которые свалились на него, появилась сутулость, которая его делала ниже. От копны каштановых, некогда пышных волос, осталась неаккуратная стрижка под канадку. В волосах выступила ранняя седина, когда-то продолговатое арабское лицо превратилось в округлый шар нездорового сиреневого цвета, как будто синяк от удара во всё лицо. Нос прямой, среднего размера, сейчас обрёл статус крупного, губы тонкие, которые придавали ему некой аристократичности. От былого Алика остались только лишь глаза: большие, чёрные, миндалевидные, которые в своё время свели с ума не одну девчонку, – именно по ним я его узнал. Одет он был в зелёную сатиновую рубаху в синюю полоску, которую, наверно, в молодости носил его отец. Она на нём сидела как мешок. При небольших порывах ветра, надувалась как парус. Дальше его туалет продолжало шерстяное трико синего цвета, которое было в моде в семидесятые, с тремя белыми лампасами с одного бока и с двумя с другого. Одутлые колени говорили о том, что они давно не видели стирки и отжили свой век. И в довершение обут он был на босу ногу в домашние войлочные тапочки сорок последнего размера. Увидев его ноги, я невольно вздрогнул, – они также были сиреневого цвета, покрытые незатянувшимися язвами. Алик, поймав мой изучающий взгляд, сказал:

– Ну что, хорош?

Улыбнувшись, я отвёл глаза, потом сказал, уходя от вопроса:

– Пошли в машину, – рукой показывая, на неё.

Он, как утка, переваливаясь с ноги на ногу, медленно подошёл к моей шестёрке и ничего не говоря сел на переднее сиденье рядом с водителем. Не закрывая дверь, посмотрел на меня, потом сказал:

– Садись, Батыр знает твою машину.

Идя к машине, я подумал: это не Алик, от него прежнего ничего не осталось. Раньше он очень любил машины. Мечтая когда-то купить себе и увидев мою, обязательно сделал бы несколько замечаний. Но я тогда не знал, что при заболевании наркомания человеческие ценности у больного пропадают, остаётся только звериная страсть к наркотикам. Они заменяют им всё: друзей, знакомых, близких – в сердце не остаётся места для любви, жалости, благородства. Я недавно наблюдал один сюжет.

Двигаясь на машине по городу, Уфа, в котором мы сейчас живём, я остановился на красный сигнал светофора. Один наркоман переходил дорогу. Вы скажете: как ты узнал, что он наркоман? Опять же по признакам, в которых невозможно запутаться: это худоба (тяжёлые наркотики как правило делают жертву худой), одет в лохмотья не со своего плеча (как я говорил выше, у наркоманов пропадают человеческие ценности, больной перестаёт следить за собой, он считает что нет нужды тратить деньги на бесполезные покупки, такие как новые вещи, потому как для них доза важней) и горящий бегающий взгляд голодного зверя, который в минуты ломки готов сделать всё за дозу: убить человека, отдаться любому…

Так вот, когда он перешёл дорогу по пешеходному переходу, который включается по требованию, на другую сторону, он воровато посмотрел по сторонам, потом быстрым движением руки, нажал на кнопку, чтобы через небольшой промежуток вновь загорелся красный сигнал, и водители вынужденно остановятся. Я сначала подумал, что это шутка. Но потом, взвесив всё, понял: это месть с его стороны всему человечеству за то, что он брошен ими на произвол судьбы в своём горе, где он оказался, увы, по своей вине. Это крик души, которым он хочет достучаться до нас, тем самым привлечь к себе внимание окружающих, попросив у нас помощи.

Но эгоизм людей неискореним, все бегут в этой жизни, по своему маршруту, который начертан им свыше, и останавливаться для того, чтобы разглядеть неудачника, споткнувшегося рядом, никто не хочет. Легче сделать вид, что всё в порядке, потом пойти в церковь и поставить свечку. Или подать Хаир, очистив свою душу и совесть перед Богом.

Видя всё это равнодушие к нему и понимая свою никчёмность, он вынужденно продолжает влачить сегодняшнее состояние, опускаясь всё ниже и ниже в то болото, где не осталось места для размеренной жизни нормального человека. Он видит и понимает, что у него остался только марафон, в котором он мчится за дозой. Вот она (доза) для него сегодня и является мерилом добра и зла, ведь получив диагноз наркомания, человек начинает видеть мир сквозь стекло одноразового шприца, а его оптика показывает мир, увы, не в розовых тонах. Ладно, вернёмся в девяностые, к началу.

Ступень № 2

Присев в машину на место водителя, я завёл её, чтобы немного прогреть. В это время к нам подошёл (или точнее протанцевал) Батыр с двумя кульками из газет, полными ярко-красной черешней. Отдав один Алику через открытое окно, второй оставил у себя, без умолку рассказывая, как он смог выторговать у бабки-продавца хорошую скидку. Когда он сел на заднее сидение и закрыл за собой дверь, я включил первую передачу, и вся наша компания двинулась в сторону дома Алика, слушая на кассетном магнитофоне модную в то время песню под названием «Есаул», который бросил коня. Так ничего не говоря, мы доехали до дома Алика. Он жил в своём небольшом домике, частного сектора, который ещё остался не снесённым и находился за грядою панельных пяти- и девятиэтажек, которые закрывали этот островок собой как горы. Оставшееся от некогда криминального района под названием «Орто-Сай», что в переводе на русский звучит как «середина болота», раньше это было небольшое поселение, в котором в основном жили уйгуры, переселенцы из Китая, немного русских и киргизов, а также немцев, которых репатриировали на новую родину во время войны.

Остановившись у небольшого домика на краю улицы, Алик обратился к племяннику, когда я заглушил машину:

– Бала (по-киргизски – «мальчик»), иди домой. Мы с братом посидим, пообщаемся. Тот, лопая черешню, кивнул головой, так как рот был занят для ответа, открыл дверь машины и поспешил домой. Когда племянник ушёл, в машине воцарилась гнетущая тишина. Чтобы разрядить её, я достал пачку сигарет и вынул две, одну протянул ему. Алик продолжал в задумчивости сидеть, не замечая её, тогда я наклонился к передней панели машины, чтобы увидеть его глаза. Заглянув в них, я понял: он сейчас не здесь, его мысли вместе с его душой витали в облаках. Я сначала хотел его толкнуть рукой, чтобы он пришёл в себя, но подумав, не стал ему мешать. Прикурив сигарету, выпуская клубы смертоносного дыма, начал думать о своём, потому как знал, что людям иногда надо поговорить молча. Когда я докурил сигарету и опустил её в пепельницу, он ещё не вернулся. От нечего делать я вновь начал изучать его, сравнивая с тем Аликом, который жил у меня в голове.