Виталий Поважный – 13 ступеней в ад. (страница 4)

– Это сон, просто, сон, Ома так не может поступить со мной. Такие сны, я и раньше слышал, приходят накануне грандиозных событий, а то, что его отпускают сегодня, – это очень важное событие, – так уговорив себя успокоиться, он поднялся с постели. После этого поспешил во двор, где находились все удобства. В эту свободную минутку, пока юноша занят собой, я опишу дом Алика и домочадцев, которые с ним жили.

Это мама и младший братишка Алмаз, который учился в школе, племянник Батыр, о котором я уже упоминал выше. Это был старший сын старшей сестры Алика Чинар, которая после замужества проживала у мужа в другом городе. Его, то есть Батыра, после рождения отдали на воспитание родителям Алика. Так до сих пор практикуется в семьях у киргизов. Считается, что, воспитав внука, дед с бабкой получат на старости лет надёжного помощника и опору. Отец, глава семьи, умер вскоре после суда над Омаром, он не смог перенести стыда, что его любимый сын превратился в уголовника, убийцу. Ведь он был интеллигентный человек, служил преподавателем русского и литературы в школе. Также некогда с ними проживала младшая сестрёнка Бахадур, которая вышла замуж и сейчас жила у мужа в соседней девятиэтажке. В замужестве она была несчастлива, так как её выдали замуж за человека намного старше её по настоянию отца, она имела сына пяти лет. Сам дом по нынешним меркам, был невелик, 10 м на 8 м, состоял из четырёх небольших спален и кухни, которая также являлась столовой, где вся семья в былые времена любила собираться за столом для чаепития. Дом, как и большинство других, был сделан из самана. Саман – это глиняный кирпич, залит в определённую форму в жидком состоянии вперемежку с соломой в качестве связующего компонента и высушен на солнце. Снаружи был оштукатурен также жидкой глиной и побелен известковым раствором, крыша покрыта шиферным листом, двор вымощен булыжником из соседней сухой речки, которая обретала жизнь только после сильного ливня, либо во время весеннего половодья, а в остальное время была суха, под названием, Ала-Арча. Также к дому были пристроены небольшие сени, и от них во всю ширину двора был сделан из деревянных реек решетчатый навес. На него весной укладывали виноградные лозы, и когда виноград оживал распустившимися листьями, получалась летняя беседка, в тени которой семья обедала или просто отдыхала, спасаясь от летнего зноя. Остальное жизненное пространство их участка занимал сад, в котором были очень хорошие сорта фруктовых деревьев. Летний навес доходил до самых ворот, это примерно метров семь-восемь. У ворот с правой стороны рос огромный тополь, его посадил отец Алика, когда дети были еще маленькими. Опустив саженец в землю, он сказал: «Вот, дети, помните, это будет моё пристанище после смерти. Когда я умру, моя душа поселится здесь, находясь с вами рядом, и, если вам станет особо тяжело в жизни без меня, вы можете прийти и поговорить со мной». Алик тогда подумал, что все это – глупости, как этот человек может умереть, этого не случится никогда, он будет жить вечно и всегда помогать им советом.

Умывшись и почистив зубы, Алик вернулся в дом, зашел на кухню, где у плиты хлопотала мама, готовя сыну завтрак. Увидев сына, улыбнувшись, она сказала: «Садись, сынок, покушай. У тебя сегодня очень важная миссия –

встретить Омара,» – серьёзно закончила она. Не знаю почему, но руководство исправительного заведения разрешило близкому родственнику встретить больного у ворот учреждения для того, чтобы помочь фельдшеру в сопровождении.

Покушав мамину стряпню, Алик поспешил к себе в комнату, чтобы переодеться. Одевшись во всё новое, он воробышком выпорхнул на улицу и поспешил за свободой для своего старшего брата. Идя по весенним улицам и видя, как всё живое пробуждается ото сна, юноше хотелось взлететь, как птица, и, порхая над землёй, наблюдать за собой со стороны, любуясь окружающими красотами, которые делали этот мир прекрасным. Счастье, которое поселилось в нём, било фонтаном, подгоняя тот момент освобождения Омы. «Я сегодня увижу своего брата,» – думал он. Эта мысль делала его ещё счастливее, ему казалось, что от счастья, бьющего через край, он сейчас лопнет, как тот воздушный шар. Подумав об этом, он представил, как это с ним произойдёт, вдыхая воздух от жажды огромными глотками, он наполнится гремучей смесью дополна, и когда не останется места в нём, лопнет. И счастливое облако в виде гриба, цвета радуги, повиснет над городом, потом лимонадным дождём опустится на землю. «После этого, наверное, непременно начнётся эпидемия счастья,» – продолжал думать юноша. Врачи, выезжавшие на вызовы, будут ставить всем неутешительный диагноз: «Вы счастливы, вы тоже». Ну а для тех, кто находился в эпицентре, диагноз прозвучит как приговор: «Вы суперсчастливы». Так, за этими весёлыми мыслями, он не заметил, как подошёл к остановке, куда незамедлительно был подан троллейбус, который его довезёт до свободы старшего брата. Свобода Омы для Алика была чем-то существенным, неким рубежом, который он преодолеет, ну а за ним начнётся благополучие и счастье. Какое оно, он не знал, но догадывался: это счастье захлестнёт их с головой, вернув былое спокойствие, которое было утеряно со смертью отца. Стремглав влетев в пустой троллейбус, юноша присел на одно из сидений и не смог усидеть и минуты, вновь поднялся и, как маятник, не замечая ничего, начал ходить по салону троллейбуса из одного конца в другой. Бабушка, которая сидела в полудрёме, понаблюдав за ним какое-то время, поспешила сделать замечание:

– Молодой человек, что вы мечетесь, как лев в клетке, ведь смотря на движения человека, который беспрестанно передвигается по салону из одного конца в другой и обратно, невольно задумаешься, а здоров ли он?

– Извините, – сказал Алик и вновь присел на сидение, благо, что следующая была его остановка.

Так, изнемогая от бездействия, он поднялся вновь и поспешил к передней двери. «Здесь – подумал он, – я хоть на несколько шагов окажусь ближе к свободе.»

Когда троллейбус остановился, юноша прямо вылетел на свободу из оков, как ему показалось, троллейбуса, который давил на него своими стенами. И уже неспешно идя к СИЗО, Алик продолжал думать: «Вот сейчас я ехал в троллейбусе, как мне было тяжело находиться в замкнутом пространстве. Но я здесь находился всего несколько минут, а каково Оме, он ведь находится в изоляции не один год. Как всё-таки унизительно держать в заключении людей помимо их воли,» – пришёл он к такому выводу. «Но как быть тогда с теми людьми, которые убивают себе подобных? – вновь задал он себе вопрос и тут же в горячке ответил, – поступать также». Потом поняв, что также надо поступить с его старшим братом, остановил себя словами:

– Нет, – сказал он, не замечая, что в пылу спора с собой начал говорить уже не в мыслях, а вслух. – Он уже отсидел пять лет – продолжал он кому-то говорить, – и заболел смертельной болезнью. Он чист перед Богом и людьми, – закончил он очень громко, почти крича.

Услышав свои слова, он понял, что сейчас находится не совсем в хорошем положении, споря с собой, поэтому быстро посмотрел по сторонам, не оказался ли кто-то свидетелем его монолога. Как назло, невольной слушательницей оказалась миловидная девушка, которая, хлопая ресницами огромных глаз, испуганно посмотрела на него, не понимая, кто перед ней: больной или здоровый человек? Поняв своё смешное положение, Алик улыбнулся как можно обаятельней, после чего сказал шутя:

– Теперь, когда вы услышали мои признания, я как истинный джентльмен обязательно должен на вас жениться, – закончил он, и не дав ей опомниться, спросил её, продолжая улыбаться. Так как вы, милая леди обрели статус, моей невесты, я в праве спросить ваше имя. Девушка, ещё чаще заморгав огромными глазами, промолвила, – Марина! Юноша, уже серьёзно, сказал, – Очень приятно, при этом кивнув головой, представился, – Алик! Теперь уже девушка, сказав шутливо что ей очень приятно.

Получив подтверждения адекватности Алика не совсем стандартным способом в виде шуточных признаний, девушка очаровательно улыбнулась в ответ, а потом поспешила дальше по своим девичьим делам, юноша не стал её останавливать, потому что знал, что это не последняя их встреча.

После разговора с девушкой уже через минуту он оказался у главных ворот СИЗО. Взглянув на часы, Алик понял, что он пришёл к цели безнадёжно рано, ему было назначено на двенадцать, а сейчас едва минуло десять. «Ладно, – сказал он себе, – может быть, его выпустят пораньше.» И начал от нечего делать курсировать по периметру, изучая здание, которое всей своей архитектурой говорило само за себя, что сюда не стоит попадать. Оно резало собой любой полёт смелых мечтаний и приземляло их, низко на грешную землю. Глядя на стены высокого кирпичного забора, которые по высоте доходили до пяти метров, а может быть и больше, становилось ясно, что каждый кирпич здесь пропитан горем и болью. И хотя они были побелены не в один слой, чувствовалось, как горе прорывается сквозь любые преграды прямо на тебя. Ощутив это, Алик невольно вздрогнул, после чего почувствовал на себе чей-то взгляд. Обернувшись, он увидел, как мужчина в военной форме машет ему рукой. И, как всегда, бывает, увидев незнакомца, который манит вас рукой, вы, проверяя, указав на себя пальцем, безмолвно спрашиваете: «Это вы меня?» Тот закивал головой. Алик, как волк, кинулся в сторону добычи, в надежде, что появились какие-то вести о его брате. В мгновение оказавшись у охранника, запыхавшись спросил: