Виталий Поршнев – Без Родины (страница 14)
Районный узел связи оказывается чистеньким, недавно отстроенным трехэтажным зданием. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, к «начальству», я слышу, как секретарша в приемной болтает с подругой по телефону. Когда я подхожу ближе, она заинтересованно стреляет в меня глазками, но своего занятия не прерывает. Подмигнув ей, я спрашиваю:
– «Сам» у себя?
– А где ж ему быть? – отвечает девушка и так задорно смеется, что я, не выдержав, смеюсь вместе с ней.
По-свойски помахав ей рукой, я прохожу в кабинет начальника. За большим офисным столом в кресле вижу мужчину лет пятидесяти с желтоватым, непропорциональным лицом. Он спрашивает меня, очень медленно выговаривая слова:
– Вы по какому вопросу?
– Здравствуйте! Я хочу оформиться на работу.
– Если вы без прописки, то свободных мест нет.
– Думаю, для меня найдутся! – мне терять нечего, я сажусь на стул для посетителей и выкладываю на стол свои документы.
Начальник вначале внимательно разглядывает меня, словно хочет понять, с кем имеет дело, и только потом принимается читать мои бумаги. Обращает внимание на похвальные грамоты. Минут через пять нажимает кнопку селектора и заказывает секретарше порцию черного кофе. Помедлив, добавляет, что для двоих.
«Ага!» – думаю я, – «проняло его все–таки!»
Неожиданно он откидывает в кресле и говорит:
– Может быть, вы сами расскажете, как тут оказались и почему пришли к нам? Мне необходимо уяснить, кто вы: человек случайный, желающий закрепится возле Москвы? При удобном случае рванете в столицу? Или останетесь в нашем районе? – спрашивает он.
– Да вроде особенно нечего рассказывать! – не очень охотно отвечаю я, – события на национальной почве происходят сейчас везде, вы сами знаете! Почему-то развитая промышленность ассоциируется с русскими. Желая вытравить «русский дух», «национальные революционные массы» крушат индустриальные зоны и оставляют без работы всех, невзирая на лица. Я счел, что мне лучше уехать в Россию. Я не захотел подстраиваться под обстоятельства, терять профессию, изменять свою духовную идентичность. Была раньше мечта о карьере, деньгах. А теперь я просто ищу себя. Если Россия примет меня, русского, здесь, то мне большего и не надо! Что мне еще искать?
Я так разволновался, что стал задыхаться. Ну, не объяснишь ведь, в самом деле! Получаются так, слова!
– Мм… – произносит начальник, делает глоток черного «кофе» из цикория и задает вопрос, – а что вас интересует при приеме на работу? Кем будете работать? Зарплата?
– Наверное, зарплата, которая позволила бы снять что-нибудь, или само жилье, и тогда все равно, какая зарплата! – быстро отвечаю я.
Мне становится самому удивительно, как четко я сформулировал цель визита.
– Понятно...– говорит начальник и достает сигареты.
Курит он, как и соображает, медленно, и его не смущает, что я сижу и смотрю. Чувства не играют в его глазах, и мне трудно предположить, что у него в голове. Так и не притронувшись к своей чашке кофе, я, устав от паузы, принимаюсь собирать документы. Однако он говорит мне:
– Пожалуй, зайдите после обеда!
– Хорошо, я зайду после обеда! Но прошу вас учесть, что любая неопределенность крайне нежелательна. На данный момент я фактически живу в машине. Долго это продолжаться не может, поздняя осень, холодно.
– Люди, между прочим, ждут месяцами, если не годами. – Безразлично произносит мой собеседник.
На выходе я думаю, что я беседовал не с человеком, а с пустым креслом. Хотя никто и не обещал, что в России меня будут встречать с оркестром!
Однако во второй половине дня случилось невероятное событие: меня взяли на работу. Правда, с кое – какими оговорками. Начальник вручил мне ключ и сказал, что я временно буду жить в здании районного узла связи, на третьем этаже. Кем я буду работать, он скажет после выходных, в понедельник. А пока я должен познакомиться с главным инженером, он сам меня найдет. По результатам этой встречи и будет принято решение.
Жилой отсек оказался состоящим из двух раздельных комнат, наспех сколоченных для командированных монтажников, и отделенных от специального оборудования тонкой фанерной перегородкой. Одна комната уже занята семьей из трех человек, а моя та, что поменьше. Она выглядит так, будто в ней постоянно пьянствуют веселые компании. Казенная мебель загажена, бутылки из-под спиртного заполняют изрядную часть жизненного пространства. Сигаретный пепел поднимается с пола в воздух от малейшего движения, а окурков, как с губной помадой, так и без нее, набирается ведро.
После генеральной уборки, в которой помогает Саша, я распаковываю принесенные из «Москвича» картонные коробки, а друг, сидя на ободранном диване без ножек, смотрит по «убитому» телевизору хоккей. Матч заканчивается, и Сашка, уменьшив звук, продолжает наш, с полчаса как прекратившийся, разговор:
– Знаешь, Гриша, глаза мои видят, а не верят. Даже с поправкой на то, что ты холостяк, такую комнату здесь никак не получишь! Люди, если хочешь знать, да что там люди, меня возьми в пример! Тебе повезло!
– Погоди, Саша, еще не известно, кем работать придется! Может быть, я откажусь!
– Да ладно тебе, Гриша! Когда берут разнорабочим, такие условия не создают!
– Какие условия? Туалет и на душ этажом ниже, а кухни вообще нет!
– Не пойму я тебя! Мы с детьми, вон как мучаемся! В общую баню за десять верст ходим! Привередничаешь!
Наш разговор прерывается: на пороге комнаты появляется коренастый мужик старше тридцати, с недружелюбным взглядом.
– Здравствуйте! Если вы живете тут, тогда позвольте представиться, с сегодняшнего дня я ваш сосед! – говорю я как можно вежливее.
Мужик чешет короткими и толстыми, как сардельки, пальцами, выпирающий живот и басом говорит:
– Я ничего не понял.
– Юрий Петрович думает принять меня на работу, и временно разрешил жить в этой комнате. Окончательное решение вопроса он отложил до понедельника. Ему нужно посоветоваться с главным инженером.
– Странно! Ну, странно! Технических специалистов у нас хватает! – неопределенно говорит мужчина, холодно блестя глазами. Из-за его спины выглядывает женщина. Она держит за руку мальчика лет пяти. Мальчик улыбается мне, и я говорю малышу:
– Дружочек, меня зовут дядя Гриша!
– Сашок! – пискляво произносит он, ковыряя в носу.
– А ты тезка с моим другом! Его зовут дядя Саша.
На лице мужика мелькает секундное замешательство, после которого он решает представиться:
– Андрей. Жену – Марфа.
– Очень приятно, – говорю я.
Хотя, если честно, это совсем не так: они продолжают стоять, бесцеремонно разглядывая меня и мои вещи. Спустя минуту Андрей, оглушительно чихнув, спрашивает:
– Григорий, а не твоя ли машина стоит внизу, у входа?
– Моя. Я вещи разгружал. Сейчас спущусь, переставлю.
Но Андрея волнует не то, что моя машина мешает пешеходам. Он хмуро говорит:
– А ведь я твой ровесник, Григорий! Но все ножками хожу. Ты откуда?
– Из земли восточной.
– Друга я твоего, на «Жигулях» видел. Тоже оттуда? – интересуется Андрей.
– Да. – За меня говорит Саша.
– Зачем к нам припожаловали? – Недобро хмурясь, спрашивает Андрей.
Я против воли начинаю «заводится», и с вызовом говорю:
– Да вот, прошел слух, здесь денег много. Да заработать их толком не могут. Ума не хватает. Решил помочь. Пару лет у вас поживу, и «Мерседес» куплю. Не все же на «Москвиче» ездить!
Андрей понимает, что я смеюсь над ним. Запыхтев, он измеряет мою фигуру взглядом. Я ничего не имею против. Фигура у меня хорошая, атлетическая. Этот факт Андрея огорчает. Однако при своей коренастости он привык вести себя вызывающе. Желая показать себя хозяином положения, он снимает с головы меховую шапку, бросает в руки жене и говорит:
– Марфа, иди к нам, жрать приготовь!
Женщина воспринимает такое обращение как должное, уходит сама и уводит ребенка. А Андрей без разрешения проходит и располагается рядом с Сашкой на диване. Друг вспыхивает лицом и собирается сказать Андрею неприятное, но, глянув на меня, удерживается. Я же нахожусь перед дилеммой: с одной стороны, не мешало бы сразу поставить хама на место, с другой – мне в понедельник идти в отдел кадров. Скандал, пусть и небольшой, может все испортить. Доброта спасет мир? Почему бы и не попробовать?
– Андрей, у нас есть идея обмыть новоселье. Ты как, не хочешь присоединиться? – чтобы предложение не выглядело пустыми словами, я ставлю на стол бутылку коньяка.
Вероятно, у меня проскакивает нарочитость, или соседу нужен повод, но он, передернувшись всем телом, ревет:
– Я не алкоголик, и ты, черный, меня так не «купишь»!
– Ну, во–первых, я не черный, а такой же русский, как и ты. Просто смуглый с детства. И, во–вторых, разве я сказал – алкоголик? Мы собирались выпить, и просим тебя помочь с закуской. Заодно и поучаствовать. Кстати, стаканов у меня тоже нет, так что тебя сама судьба послала!
Андрей закидывает ногу на ногу и с небрежным видом рассматривает бутылку. Его брезгливая гримаса расстраивается, а брови взлетают от удивления. Он спрашивает:
– И сколько стоит такой коньяк?
– Не знаю. Мне его подарил старик–коллекционер, когда я ему помогал с отъездом. Сказал, что это нектар дружбы и любви. По-моему, пришло время проверить, правда ли это.
Андрей потирает подбородок. Заметно, что он заинтригован. После внутренней борьбы, отразившейся на его лице, я слышу: