Виталий Поршнев – Без Родины (страница 13)

Эльдар сильно поражен услышанным. Следует признаться, я тоже.

Зал для конференций, где находятся члены комитета, охраняют строгие, в отличной экипировке, парни, настоящие «коммандос». Когда мы проходим мимо, они просвечивают нас взглядами, как рентгеном.

Оказавшись в зале, я с волнением осматриваюсь. Много света, длинные полированные столы сдвинуты в пятиугольник. Но кто за столами сидит! С одними жил по соседству, у других учился, с третьими встречался по различным поводам! Эдик эффектно (наверное, сказывается влияние стен драмтеатра) выталкивает Эльдара вперед. Члены комитета встают и приветствуют его стоя. Когда садятся, председатель указывает Эльдару место за столом справа от себя. Эльдар не заставляет ждать, делает шаг вперед, но потом, заметив, что все с удивлением рассматривают меня, краснеет и останавливается. Думает, что сказать. Я опережаю его и отвешиваю присутствующим легкий поклон. Мне удается вложить в него столько, что члены комитета как-то сразу все понимают и их взгляды становятся ироничными. Действительно, свеженький и чистенький Эльдар, по сравнению со мной, изодранным и окровавленным, похож на гипсового херувимчика.

Из-за стола, где сидит председатель, поднимается отчим Наташи. Он смущенно откашливается, прежде чем говорить. У меня возникает такое чувство, что он думает о том же, о чем и я, когда увидел фото его внука.

Голос у отчима тихий, но присутствующие внимательно слушают. Он выражает горячую признательность за помощь. Говорит, что такие, как я, им очень нужны. Ерунда! Нации нужны национальные герои, а не всякие там инородцы. Эльдар бросает на меня красноречивые взгляды. Не беспокойся, Эльдар, мне славы не надо, дарю!

А вот интересно, знай он, чем все кончится, отпустил бы меня на вокзальной площади, или на всякий случай «шлепнул» чужими руками? Тот сержант, явно хотел свести со мною счеты, за войсковой «УАЗ».

Приемный отец Наташи заканчивает обращённую ко мне похвальную речь. Я вздыхаю: что это он, на самом деле? Почти все, кого они преследуют ради каких-то мифических целей, это мои друзья. Какое сотрудничество?

– Ну... спасибо за добрые слова и отпустите, пожалуйста, домой. Устал я очень! – говорю это на русском. Прикидываюсь, что плохо знаю второй язык. Не слишком законспирированный намек на различие моего и их пути, на то, что река крови вышла из берегов и смела мосты взаимопонимания между народами.

Меня понимают правильно – не первый год знаем друг друга. Некоторые опускают глаза. Отчим Наташи выходит в соседнюю комнату с рацией, затем, вернувшись, говорит мне:

– Иди во внутренний дворик, посиди у малой проходной. Тебя заберут, отвезут домой на нашей машине. Тебе хватит на сегодня приключений. От имени народного фронта – спасибо!

Теперь я «Ваньку» не ломаю, не делаю вид, что мне неясно значение его слов. Домой – это прекрасно! Честное слово, даже не верится!

Выходя из конференц – зала, я слышу, как члены комитета «берутся» за Эльдара. Отвечая им, он срывается в фальцет. Ничего, выкупают в помоях и обязательно объявят его героем. Как знал, что живу, чтобы кому-нибудь сделать карьеру!

В коридоре я останавливаюсь, увидев, что Эмин освободился. Он потрясающе талантлив, у него будет блестящее будущее. Если оно вообще будет здесь, это будущее. Заметив меня, Эмин достает пачку дешевых сигарет, зажигалку с позолотой, и выходит из своего временного пресс-центра ко мне.

– Ты как у нас оказался, Гриша? – спрашивает он.

– Да вот, – говорю я, доставая сигарету из-за уха, – во всем городе огня не смог сыскать, зашел к вам прикурить!

– Ха–ха! А чего вместе с Эльдаром?

– Привязался по пути, обещал вашим фирменным табачком угостить!

– Ох, Гриша, ты не меняешься!

– А с чего? На работу не хожу, ее нет, день и ночь сплю!

– Заметно, какие у тебя глаза заспанные! Черный Вагиф случайно не снился?

– Мои сны – это теперь ваша гос. тайна. Кстати, Эмин, черный Вагиф – это не тот гад, что любил людям головы ножовкой отрезать?

– Ага, Гриша, он.

– М–да... нет, Эмин, мне, официально, только бабы снятся. Ты чего путаешь.

– Путает у нас обычно Эльдарчик. Свои делишки с чужими подвигами... эх, надо идти работать! Ты молодец, Гриша, и я напишу про это, не завтра и даже не послезавтра, но обязательно, обещаю!

– Ты лучше напиши про тех, кому выгодно, когда брат идет на брата, отец – на сына, а мать убивает свое дитя, рожденное от инородца! О том, что не только живых выгнали из домов – мертвых вышвырнули из могил! О том, что мы все, независимо от национальности, сошли с ума! Что мы будем стыдиться смотреть в глаза уже следующему поколению! Что убитые, они будут идти с нами всю жизнь! И что после нашей смерти нам вспомнится каждый плач, каждый крик о помощи, каждая слеза!

На нас оглядываются. Эмин, не обращая на это внимания, вспыхивает и говорит громко:

– А что я, по–твоему, делаю? – затем сутулится, обмякает и добавляет тише, – вернее делаю, что могу. И лучше я, чем другой. А то, что сейчас не печатают, обязательно издам. После. Обязательно..., – его взгляд устремляется вверх и замирает.

Кто-то из проходящих мимо случайно задевает его локтем. Эмин, очнувшись от размышлений, делает последнюю затяжку и, протянув мне на прощанье руку, убегает к своим стенографисткам.

И чего я к нему пристал? Он же интеллигент, значит, что все время сомневается, мучается, но ищет. Рано или поздно он разберется в себе и в том, что происходит с нацией. Во всяком случае, я хочу на это надеяться.

Дойдя до конца коридора, я спрашиваю у бородатого, прокопченного костром боевика:

– Салам, друг! Как пройти во внутренний двор?

Он долго и пристально смотрит на меня. Похоже, оскорбился, что я, с такой русской рожей, подошел к нему и сказал «салам». Глядит по сторонам, словно ищет, кому бы пожаловаться на мое панибратство. Никого не найдя, он с каменным выражением лица отодвигается в сторону и широко распахивает дверь, которую, видимо, поставлен охранять. Недобро ухмыляясь, говорит отрывисто:

– Сюда!

– Спасибо! – благодарю я боевика не очень любезным тоном и начинаю спускаться вниз по узкой лестнице, сделанной в здании на случай пожара.

Иду, а спина у меня словно дымится от взгляда его черных глаз. Такое чувство, что бородач хочет выстрелить мне в затылок. К счастью, тут происходит очередной сбой в электропитании города, и лампочки гаснут. В кромешной тьме я спускаюсь на несколько лестничных пролетов вниз, пока не упираюсь в шершавую стену. Похоже, пропустил выход и оказался в подвале.

Неожиданно, в двух метрах от меня, медленно открывается толстая железная дверь. Она выпускает из подземелья драмтеатра узенькую полоску аварийного света и крики, полные страдания.

С часто бьющимся сердцем, на цыпочках, я быстро ступаю по лестнице обратно. Дают электричество, и на площадках зажигается свет. Я слышу, что из подвала несколько человек поднимаются, тихо переговариваясь. Наверное, у них есть связь с постом наверху, и теперь эти люди ищут меня.

В панике я мечусь по маленькому коридору, пробуя рукой все закрытые двери. К счастью, одна из них поддается, и выпускает меня во внутренний дворик. Ноги трясутся, когда я иду мимо красивого, отделанного белым мрамором фонтанчика. Гадкий город! Наверху комитет пытается выглядеть респектабельно, а в подвале тем временем пытают в «интересах нации» по его указке! Надо же, кому поверил! С детства вместе! Жили соседями! Взяли, и по дружбе не больно зарезали. Тихо, торжественно и по сэ–эмейному! Ох, родная земля стала хуже иной тюрьмы. И не спрячешься, не пересидишь. Я не ушел со своими, и не остался с этими. Я потерялся на танкодроме. А на нем чудес не бывает, таких дураков, как я, давят гусеницами!

Я прохожу малую проходную. Ее охраняет болезненно полный, безбородый националист, увешанный пулеметными лентами. Он, шевеля губами, читает книгу в зеленом переплете. Я оглядываюсь на окна драмтеатра. Ну, чего ждут, почему не стреляют? Смерть, она же не устает! Однако выстрела нет, а толстяк, скользнув по мне взглядом, вновь возвращается к книге.

Я иду по тихой улице с таким чувством, будто у меня между лопатками светящейся краской нарисована мишень. Рядом со мной, выскочив на тротуар, тормозит милицейская машина с работающей мигалкой. Дверь распахивается, предлагая заглянуть в салон. Я наклоняюсь, чтобы посмотреть в глаза водителю, и неожиданно ощущаю знакомый аромат духов. Ната... Наташа! Это она сидит за рулем! Беззвучно смеется и зовет меня к себе. Я тянусь, чтобы поцеловать ее, но вместо этого, от усталости и переживаний, падаю на переднее сидение в полубессознательном состоянии.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.

Утром пожилая женщина – врач собрала врачебную комиссию и потребовала у меня объяснить, где я был вечером. Естественно, рассказывать о происшествии возле колхозной гостиницы я не стал. В результате из больницы меня выгнали, как нарушителя режима.

И теперь я вынужден раньше, чем запланировал, ехать в местные телефонные сети, искать работу. На душе у меня, как и на небе, пасмурно, и словно вот-вот пойдет дождь. Больница была хоть и призрачная, но определенность, а теперь? Что будет, что ждет меня, как устроится? С деньгами плохо, хватит всего на несколько дней, а все, что можно, я уже продал.