Виталий Поршнев – Без Родины (страница 12)

– Ступайте, родные! Я все равно не собирался уезжать с вами! Напишите, куда вас отправят. Мой адрес вы знаете! – говорю я.

Карина пытается улыбнуться мне, Костя просто кивает на прощанье, выражая благодарность глазами. Брат подставляет сестре плечо, и они ковыляют к вокзалу. Я смотрю, как они пробираются между такими же, как и они, беженцами, и внутри у меня возникает горькая пустота.

Лейтенант переговаривается по рации, и вскоре к нам подходит человек, при виде которого я, не смотря на крайнюю усталость, сильно удивляюсь:

– Эльдар? Ты?!

– А что, не похож? – спрашивает он сквозь зубы.

– Вот именно, похож! – усмехнувшись, говорю я, – и не более того! Впрочем, ТЕБЕ это будет сложно. И как ты в такой неразберихе меня разыскал?

– Не разыскал, а вычислил. Но это ТЕБЕ будет сложно, Гриша. Лейтенант, спасибо, дальше мы сами разберемся! – произносит Эльдар.

Военные отходят. Эльдар нажимает кнопку на своем передатчике и говорит в микрофон:

– Центральный, я – Восток десять.

Передатчик, зашипев, хрипит динамиком:

– Центральный слушает.

– Прошу «зеленую дорогу» от вокзала до штаба! – Эльдар ждет ответа, как в суде обвиняемый приговора.

– Восток – десять, дорогу даю. По прибытию к руководству! – следует ответ.

– Центральный, понял! – Эльдар облегченно вздыхает и говорит, обращаясь ко мне, – ну, шустрый наш, пойдем!

Он пропускает меня вперед, и мы направляемся во двор дома, где я оставил его машину. Двигается Эльдар пружинисто, передатчик в руке держит, как пистолет. У меня возникает ощущение, что он меня конвоирует. Я спрашиваю его:

– Так как ты тут оказался?

– Я же сказал, – Эльдар криво улыбается, – вычислил! В городе мою машину знают все, и никто не захочет со мною связываться. Единственный человек в нормальном рассудке, который мог пойти на угон, это ты. Хорошо зная тебя, я сразу понял, что это могло случиться, если тебе надо кого-то вывезти. У беженцев единственный путь в городе – вокзал. Я сомневался в своих предположениях до той минуты, пока по рации не стали поступать сообщения о твоих «подвигах». Осталось только прийти сюда и ждать. Знаешь, тебе всегда везло. Но в этот раз, это что-то особенное. Никто в городе не смог бы проехать сегодня из центра в микрорайон, а затем оттуда к вокзалу. Ты это сделал. Но о том, что это был ты, знаю лишь я. Все уверенны, что кто-то использует копии «УАЗов» народного фронта для сложной игры. А теперь, Гриша, подумай, что будет, когда выяснится, что везде была всё та же машина? И что управлял ей один человек? А?

– Так ты, Эльдар, ждал меня, и к своим, даже на связь не выходил?

– Гриша, дорогой, да если бы я себя проявил, то меня давно уже за утерю машины к стенке поставили!

– Фантазируешь, Эльдар! Сегодня в городе столкновения и убийства происходят ежеминутно, если не ежесекундно!

– Но не на машинах народного фронта. У нас нейтралитет, мы к насилию никакого отношения не имеем! – Эльдар поднимает палец и напыщенно добавляет, – это стержень нашей политики!

Я фыркаю.

У многострадального «УАЗа» Эльдара нас встречает отделение солдат. Командир отделения, сержант, смотрит на меня так, что мурашки бегут по телу. Однако Эльдар говорит сержанту что-то, и тот с сожалением кивает головой. Солдаты уходят, на всякий случай спина к спине, держа на прицеле все, что им видно, за исключением, пожалуй, лишь самих себя. Эльдар, обходя свой «УАЗ», рассматривает его, насколько это возможно в условиях городской тревожной ночи. Затем огорченно говорит мне:

– Да на этой машине доехать до штаба и выбросить! Да, Гриша, наделал ты дел! Похоже, не напрасно я спас тебя от легкой смерти!

– А меня никто и не собирался...

– Приедем в штаб, проверишь свои ощущения! – перебивает меня Эльдар.

– А чего проверять-то, не было меня нигде, и вообще, ты мою личность из дома вытащил, оторвал от приятного занятия с женщиной. До сих пор горю любовным томлением!

– Определенно погаснешь, если я попрошу военных разыскать на площади одного парня с девушкой. Ну как, такой разговор тебя устраивает? – зло говорит мне Эльдар.

Он садится на место пассажира, принимает величавый вид, будто у нас есть зрители, и важно произносит:

– Заводи, поедем! Все сократишь неприятное ожидание действием!

Я трогаю «УАЗ» с места, и тут у меня появляется интересная мысль, которой мне хочется поделиться с Эльдаром:

– Эльдар, а что, если я сокращу не свое ожидание, а наши жизни? И весьма значительно? Мне кажется, городу много пользы будет от этого.

Эльдар бледнеет, когда видит, какую я набрал скорость. Он сделал ошибку, уступив мне управление: первый же заслон, на сигналы которого я не отреагирую, откроет огонь на поражение.

Эльдар начинает говорить, и впервые за долгое время я слышу его такого, как прежде, таким, каким он был в детстве:

– Гриша, пойми, ты своими действиями раздразнил слишком многих! Другой на моем месте, чтобы спасти свою шкуру, тебя бы там, на площади, шлепнул! И привез уже «готовенького». А я же потащил тебя с собой, рискую страшно, надеюсь, повезет, выкрутимся. Верь мне! – он дружески касается рукой моего плеча.

От его заученного митингового жеста меня тошнит. Может быть, бросить его, убежать? Удобные места по пути есть. Хотя нет, может отомстить Косте и Карине. Осуществить свою угрозу, вместе с ним убиться? Но кураж уже проходит. Я решаю довериться судьбе, и сбрасываю обороты двигателя. Эльдар облегченно вздыхает, располагается вольно и оставшуюся дорогу лениво переговаривается по рации с патрулями.

У драмтеатра, который временно является штабом народного фронта, большое количество машин, но размалеванных так же, как и наш «УАЗ», почти нет. Едва я хочу припарковаться, «обычные» машины услужливо освобождают место.

Оживленные кучки вооруженных кто чем, в основном охотничьими ружьями, бородачей, не обращают на нас никакого внимания, когда мы поднимаемся по мраморным ступеням и входим в здание. Огромное фойе, украшенное фресками и хрустальными люстрами на лепном потолке, невозможно грязно, и до отказа набито людьми, в основном, сельскими жителями. У них равнодушные глаза и уставшие, озлобленные лица. Они сидят или спят на полу в неудобных позах.

Перед лестницей на второй этаж нас останавливают и грубо обыскивают. Эльдар не проявляет беспокойства, подчиняется. Вероятно, такой порядок. После обыска, так и ничего не спросив, пропускают, и мы идем по коридору второго этажа. Здесь народу не меньше, чем внизу, но к моему удивлению, я почти всех узнаю в лицо. И слышу вот что:

– О, Гриша к нам пришел! Ты какими судьбами? Что, тоже с нами?.. А, Эльдар! Здорово, Эльдар.

По мере продвижения я встречаю столько знакомых, что получается как бы общий разговор, который, как эстафетная палочка, передается дальше:

– Да вот, к Эльдару водилой нанялся. Взял меня по старой дружбе!

– Гриша, брось ты его, он сквалыга! Иди к нам, валютой платить будем!

– Да она у вас, по слухам, фальшивая! К тому же я беру исключительно свеженькими девушками!

– Ну, так этого у Эльдара никогда не было, гляди, прогадаешь!

Путь нам преграждает Эдик, высокий тощий парень. Помнится, в классе этак в десятом я с ним подрался из-за девчонки. При встрече мы часто вспоминаем об этом, она стала его женой. И сейчас я спрашиваю его задорно:

– Эдик? Здорово, аксакал! Как красавица Гюля, дети?

– Гришка, паразит, что ты тут делаешь? – он отвешивает мне легкий тумак и затем говорит Эльдару, – салам. Комитет мне поручил встретить тебя.

Дальше мы движемся уже втроем. Я иду чуть сзади, едва успевая отвечать на обильные приветы и подначки. Надо отметить, что шум здесь стоит ужасный. В комнатах с широко открытыми дверями трещат телефоны, в беспрерывно снимаемые трубки кричат что есть мочи, отдавая распоряжения в густом сигаретном дыму. Очумелые машинистки печатают послания, обращения, листовки. В одной из комнат я вижу журналиста Эмина, который, нервно шагая по иранскому ковру, диктует статью одновременно двум разноязычным стенографисткам. Не переставая работать, он приветствует меня взмахом руки и дружески улыбается. И чего я так не хотел сюда ехать?

На ходу в мой живот упирается лысой макушкой наш институтский диск–жокей, вечно торопящийся толстяк. Я успеваю схватить его за локоть и сделать характерный жест. Он нисколько не удивляется, сбрасывает мне на ладонь сигарету и бежит дальше. Не знаю, кто он здесь, но по озабоченности всегда тянул на министра финансов. Я кладу сигарету за ухо и догоняю Эльдара с Эдиком. Мне надо бы иметь представление, как вести себя дальше. Я прислушиваюсь к их шепотку. Говорит Эдик:

– … и вот в такой ситуации поступает сообщение, что «УАЗ» народного фронта задержал продвижение воинской колонны. Митингующие на поле, до этого посылающие наших представителей куда подальше, резко меняют свое мнение. Колонна направлялась разогнать митинг, и акция по ее задержке воспринимается с энтузиазмом. Военная комендатура, возмущенная происшедшим, объявляет нас почти вне закона. Представляешь: на поле 50 тысяч человек ревут от восторга, а мы бездействует из-за ссоры с войсками! Затем приходит сообщение, что из того же «УАЗа» в микрорайоне убили «черного» Вагифа с двумя приближенными. Войска шлют благодарность, а те главари микрорайонов, что были против Вагифа, объявляют о поддержке комитета. Кто были за него – войну. Тогда митингующие на поле оказываются в полном недоумении, и, как аборигены из анекдотов, присылают к нам делегацию, чтобы мы, «Академия наук», объяснила им свою позицию. И наш комитет, наконец, получает шанс сказать слово народу. Срочно вырабатывается манифест, включающий в себя следующие основные положения: об ограничении находящихся в городе войск; о решительном пресечении мародерства и убийств лиц иных национальностей; о создании национальной гвардии из числа желающих поддержать комитет вооруженных формирований. По секрету скажу тебе, что о том, чей это «УАЗ», о котором столько сообщений, знают только члены комитета. На тебя, Эльдар, объявлен лишь розыск. Не знаю, о чем они с тобой будут говорить, но то, что ты одна из центральных фигур сегодняшнего дня, так это бесспорно! Особенно тебя оценили, когда узнали, что ты доставил на вокзал беженцев! В такой обстановке проявлять о них заботу!