Виталий Поршнев – Без Родины (страница 11)

Но по внешнему виду людей иногда можно догадаться об их отношениях. Когда мы возвращаемся, Коля что-то подмечает, наблюдая, как я иду рядом с Настей. Он сразу зажигается идеей поговорить на эту тему. Однако, я, не слушая его, надеваю пижаму и ложусь в койку. Глаза у меня слипаются. А сосед, вместо того, чтобы оставить меня в покое, трясет мою кровать за спинку и задает грубым тоном вопрос:

– Да сколько можно спрашивать, где ты шастал столько времени?

Я понимаю, что этак он тут всех перебудит, и вынужденно отвечаю:

– У Сашки сидел!

– А Настю где подцепил? – не унимается Коля.

– На дороге голосовала. Немного подвез бедную женщину. По пути останавливался, рассказывал ей про свою жизнь, полную приключений. Не знаю, как я Насте, а она мне очень понравилась! – необходимо создавать алиби, и я говорю с бахвальством, обычно мне не свойственным.

– Шустрый ты! – усмехается Коля, – хотя с Настей, это не подвиг, она на таких, как ты, загодя в охотничью стойку становится. А подвез на чем? У Сашки машину одолжил?

– Почему у Сашки? У меня своя есть. Выгляни в окно, «Москвич» стоит. Мой!

Коля поворачивается к окну и долго смотрит. Потом занимает прежнюю позу на кровати и спрашивает тихо, но еще грубее, чем до этого:

– Сколько тебе лет, Гриша?

– Тридцать.

– Машину сам покупал?

– С отцом скидывались.

– Да! У вас, на востоке, с деньгами хорошо. Небось, и с собой привез немерено! А тут всю жизнь горбатишься, и ни фига за душой, вынужден у тебя на пол–литра просить! Как же, ждали тебя! Теперь такая черная рожа, как ты, нас, русских, жить будет учить, а за глаза смеяться над нами. Нужен ты здесь! – Коля в досаде сплевывает на пол и отворачивается от меня.

Я изумленно смотрю на него. Надо же! В родном городе считался Ваньком–дураком–работягой, а в России, которую я считаю своей большой Родиной, оказался ненавистным «черным» миллионером. Я горячо говорю Коле:

– Коля, ты не прав. На востоке мне постоянно твердили, что я, русский, пытаюсь въехать в рай на их хребте. Там меня били за то, что я русский. А здесь ты мне объявляешь войну. Что-то не складывается: Восток отказывается, Россия не признает. Ну почему, вместо того, чтобы принять нас, родина отвергает? Ведь я готов отдать за Россию жизнь, а ты говоришь, что я ней не нужен. А кто ей тогда нужен?.. – я замолкаю, увидев, что Настя выбежала из процедурной с кислородной подушкой, и показывает рукой, чтобы мы вели себя тише.

Коля вновь снижает свой голос до шепота и продолжает отстаивать свою точку зрения:

– Был я в ваших краях проездом, когда работал водителем «КАМАЗа». Русские на востоке давно переняли все их обычаи, не отличаются от местных. Ко мне относились плохо и драли с три шкуры!

– Да, Коля, действительно, имеются русские, которые не только переняли обычаи, но и вросли в существующие там системы товарно – денежных отношений. Так вот они, «вросшие», тебя и обидели. Однако судить по ним нельзя, они не показатель, ты лучше вспомни о тех, кто честно работал на предприятиях и учреждениях. Вот тебя затронуло, что у меня есть машина. А я, Коля, между прочим, окончил институт, и после него на полторы ставки работал инженером–наладчиком высшей категории. А ты думал, я на рынке торговал?

Однако для Коли мои слова пустой звук, у него на лице по–прежнему выражение несогласного упрямца. Дождавшись, когда я закончу говорить, он запальчиво высказывается:

– Хорошо, на счет тебя я не прав, но это ничего не меняет. Русские, что приезжают сюда, другие. Скупают дома, участки. И хорошо устраиваются! Ты, небось, пойдешь работу искать, взятку дашь и на плохое место, не устроишься!

Я думаю – ну как ему объяснить разбитую жизнь и трагедию беженца? И есть ли Коле вообще дело до чужой беды? Он находится в воображаемом мире «местечковой правды» и не желает понимать чужую жизнь! Я делаю последнюю попытку:

– Коля, а что это – быть «настоящим» русским?

– Не понял? – удивляется он.

– А ты сказал, что приезжие русские – другие. Не такие, какие должны быть! Вот я и спрашиваю тебя, а какие они, «настоящие» русские?

Коля довольно долго напряженно думает, а затем спрашивает:

– Ты старый фильм «Путь самурая» смотрел?

– Смотрел. – Киваю я в ответ.

– Самураю все пофиг. Он пьет, живет сегодняшним днем, и мечтает красиво умереть. Но японцы против нас, русских, слабаки! Понял?

– Понял! Настоящий русский – это как японский самурай, только значительно круче! – говорю я.

– Ага! – не замечая моей иронии, соглашается Коля.

– А Настя ничего баба, а, Коля? – спрашиваю я для того, чтобы выяснить, не она ли является причиной его вспышки, и заодно перевести разговор.

– Ничего, ничего, – Коля еще что-то бурчит себе под нос, затем лезет в тумбочку, достает бутылку и неожиданно предлагает:

– Будешь самогонку?

Мне кажется, что это он из приличия, и я вяло отказываюсь. Но Коля настаивает:

– Давай, давай, выпьем! Я спать лягу. А то буду лежать, страдать от недопития. А с Настей, не бойся, я вам не помеха. Это моя жена думает, что я с Настей гуляю. Но это не так! Ладно, завязываем болтать. Держи стакан!

Коля заставляет меня проглотить граммов пятьдесят крепкой сивухи. Без закуски спиртное так расслабляет на нас, что через пять минут мы дружно засыпаем.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

И я опять в «УАЗе» Эльдара, с Костей и Кариной, в моем городе. У подошвы горы камыши заканчиваются, и машина, буксуя на щебенке, выскакивает на насыпное плато – искусственный полуостров среди болот. Теперь поздно скрываться, мы на виду и произвели достаточно шума. Я тревогой озираюсь по сторонам. В наступающих сумерках «УАЗ» медленно ползет по мрачной местности: нет птиц, собак, людей. Кругом фундаменты и недостроенные цеха комбината строительных конструкций, которые словно специально преграждают путь, не желая нас пропускать. В глаза бросаются свежие россыпи стреляных гильз. На повороте высоченные трубы из кирпича, между ними натянут потрепанный ветром красный материал с лозунгом «Братская дружба народов СССР нерушима!». Я пытаюсь подавить дурацкий смешок, но он у меня все равно вырывается.

Костя перебирается на сидение рядом со мной. Держа ружье наготове, закуривает. Мне тоже хочется курить, я прошу, он оставляет затяжку. Карина тихо стонет на заднем сидении. Она показывает невероятную силу воли. Глядя на нее, я начинаю верить, что мы прорвемся. Надежда и мужество – лучшие спутники тех, кто борется за свою жизнь!

Наша машина благополучно покидает плато и принимается прыгать по сухим руслам, петля за петлей поднимаясь вверх, по крутому склону горы. Я знаю, что на ее плоской, как блин, вершине, строители оставили недостроенным путепровод. Брошенная, неиспользуемая дорога, из города в никуда, сейчас должна спасти нас.

Передние колеса круто задираются, перегревшийся двигатель, ревя, на последнем издыхании тащит нас вверх, прямо в яркую луну. Несколько мгновений кажется, что мы вот–вот опрокинемся и полетим по склону вниз. Однако чудо происходит: «УАЗ» вырывается на вершину, и шины мягко шуршат по асфальту путепровода.

Всего через двадцать минут дорога нас легко и просто вносит в город. В мой город, родной и любимый, теперь презираемый.

Я увожу машину в старый район, в лабиринт из одноэтажных построек, которые знаю, как свои пять пальцев. Но здесь мы опять падаем на войну! На перекрестке стоят два БТРа, рядом лежат автоматчики. Они стреляют по противоположному зданию, с крыши которого коротко строчит пулемет. Их никак не объехать, и я на полной скорости проношусь между воюющими сторонами, прижимаясь к длинному забору из красного кирпича. От выстрелов кирпич крошится, обдавая нас коричневыми крошками. Наверное, те несколько секунд, что это длится, мое сердце не сокращается ни разу.

Каким-то непостижимым образом мы избегаем смерти, и оказываемся на ведущей к вокзалу улице. Она целиком заполнена пешеходами. Это улица беженцев. Часто стоят обгоревшие автомобили, валяются чемоданы, узлы, детские вещи.

Люди движутся в разных направлениях. Мы едем среди них, в настоящем хаосе, пока я не замечаю, что нас пытается догнать, моргая фарами, войсковой «УАЗ». Точная копия того, что преследовал меня, кажется, уже тысячу часов тому назад. Я понимаю, что нашу машину пора оставить – она слишком заметна. Я резко останавливаюсь возле брошенного жителями большого дома, где вместо окон черные дыры – квартиры сгорели.

Взяв Карину на руки, мы забегаем в подъезд. Слышится скрип тормозов «Уазика» военных. Они не очень торопятся за нами – боятся в наступившей ночи нарваться на пулю.

В квартире на первом этаже я придвигаю к входной двери пианино. Затем мы перемещаемся в дальнюю комнату, где лезем в окно, которое выходит на привокзальную площадь. Она охраняется хорошо организованными подразделениями морской пехоты, и сразу несколько автоматных стволов оказываются направленными на нас. Я медленно спускаю Карину брату и выпрыгиваю сам. Из глубины квартиры доносится грохот ломаемой двери и жалобный звук рвущихся в пианино струн. Не оглядываясь, мы бредем по огромному пространству к цепочке автоматчиков, за которыми шеренгой выстроились БМД. Далее стоят палатки с красными крестами и горят костры.

Молоденький лейтенант в маскхалате, с надвинутой на лоб каской, приказывает солдатам обыскать нас, после чего брату с сестрой разрешает пройти, а мне «рекомендует» ненадолго задержаться. Похоже, после сегодняшних подвигов мне предстоит встреча с военным следователем.