Виталий Поршнев – Без Родины (страница 10)

– Да не забыла! Я сутки дежурю: отгул зарабатываю. А сейчас отпросилась, мне тут нужно, кое – куда. Договорилась со знакомым, чтобы съездить с ним на мотоцикле. Но мотоцикл нас подвел!

Рассказывая, Настя открывает дверцу и усаживается на переднее сидение автомобиля. При этом она совершает много ненужных, откровенных движений телом. Оглядевшись в салоне, говорит томным голосом:

– А чехлы у тебя классные!

Сама того не подозревая, она задела в моей душе струнку. Чехлы преподнесла мне Наташа на день рождения. Причем весьма оригинальным способом: подхожу, открываю машину, а они, батюшки – светы, надеты! Да, Наташа! Она знает, что и как дарить! Я вздыхаю.

Настя мои чувства толкует по-своему. Обворожительно улыбаясь, она подвигается ко мне так близко, что, кажется, ближе уже невозможно, и голосом, переходящим в жаркий шепот, говорит:

– Послушай, южный, а может, ты меня отвезешь? Знай, в долгу не останусь!

Ее декольте, словно само собой, становится глубже. Сколько раз я давал себе слово в таких случаях быть тверже, не попадаться на эти «женские штучки»! Но вместо категоричного отказа я неуверенно спрашиваю:

– А тебе как, далеко?

– Не очень. Пару километров.

– Ну… хорошо, я все равно хотел прокатиться! – нехотя соглашаюсь я.

Настя тут же лениво отодвигается. Считает, что теперь я никуда не денусь. Мысленно укоряя себя за податливость, я разгоняю машину до скорости ветра в штормовом море. От этого получаю такое удовольствие, что, забывшись, в полный голос исполняю песню собственного сочинения на фарси. В результате не сразу понимаю, почему Настя кричит мне в ухо:

– Приехали! Приехали! Тормози!

Оставляя на мокрой траве обочины след от колес, я останавливаюсь в придорожных кустах, за которыми в наступивших сумерках угадывается длинное одноэтажное здание. Настя высовывается из окошка «Москвича», и машет рукой водителю грузовика, недовольному нашим маневром, чтобы он ехал дальше. Затем она шипит в мой адрес:

– Спасибо с поклоном, что хоть здесь затормозил! Что ж, обожди, я ненадолго!

– А что это? – спрашиваю я, сквозь кусты разглядывая здание, похожее на барак.

– Колхозная гостиница для шабашников! – отвечает медсестра.

Она выходит из машины, и, цокая каблуками, идет по бетонке к недалекому съезду. Я провожаю ее взглядом, а затем, зевнув от скуки, пытаюсь настроить радио. Но тишину вдруг нарушает автомобильный сигнал такой длительности, что я решаю пробраться к гостинице напрямую, через заросли, и посмотреть, что происходит.

Настя находится на стоянке, возле единственной машины, марки «Волга». Просунув руку в открытое окошко, она изо всех сил давит на кнопку клаксона. У меня сердце сжимается: на «Волге» такие же, как и у меня, автомобильные номера. Надо же, земляки! Хорошо, что я сюда не заехал! У меня совсем нет желания с кем – либо общаться, а тем более, по-восточному, словоохотливому обычаю.

Гостиничная дверь на пружине хлопает, и с крыльца, освещенного яркой, но криво вкрученной лампочкой, спускается мужчина с темным лицом. Он идет к Насте не спеша, обнажив в улыбке зубы, которые, от первого до последнего, все золотые. На ходу он ругает женщину непонятными ей словами. Настя хмурится, чувствует, как ее «приветствуют». Она перестает сигналить и говорит грубо:

– Привет, кучерявый! Иш, как челюстями рассверкался! Ты не лыбься, лучше скажи, деньги где?

– Зачем тебе? Баба без денег, не пропадет! – говорит кучерявый на русском, и сально усмехается.

– Ты, скотина, паразит, деньги гони! Я что, зря под вами ночь на казенной койке провела? Обещали ведь: за спец лечение, хорошо заплатим!

– Паг – паг – паг! – загибая пальцы, говорит мужчина, – самогонку пили? фрукты, овощи кушали? Расчет, дорогая! – подойдя, он пытается схватить женщину за грудь.

Настя отпрыгивает и достает из сумочки охотничий нож. Действует она уверенно, но недостаточно быстро. Мужчина с презрительной усмешкой перехватывает ее руку и выворачивает в локтевом суставе. Пальцы у Насти разжимаются, нож падает, звякнув на камне. А «кучерявый» бросает Настю на капот автомобиля, лицом в металл. Настя извивается, пытается вырваться, громко кричит.

На шум из гостиницы выходят еще двое. Они идут, на ходу обмениваясь короткими, рублеными фразами. Тот, что повыше, с глазами садиста, кладет мускулистые пальцы на шею Насти и с силой давит. Девушка постепенно затихает. «Кучерявый» отпускает ее, и она медленно сползает на землю по полированному боку «Волги».

Третий персонаж, с волевым лицом, покрытым холеной щетиной, постарше, чем остальные, низкий, в плечах по–спортивному широкий, наклоняется, переворачивает Настю на спину и разрывает на ней кофточку. Внимательно рассматривает ее, даже проверяет, целы ли зубы. Ничего не понимаю! На рядовое изнасилование не похоже! Загадка разрешается быстро: из их разговора я понимаю, что стал невольным свидетелем того, как обделывают дела современные работорговцы.

Садист достает из багажника машины аптечку. Похоже, Насте сделают укол опиума, и она очнется уже в лагере боевиков. Там, в какой-нибудь землянке, умрет, когда станет никому ненужной.

Я никак не могу определиться, вмешиваться мне, или нет. Стараясь не тревожить ветки кустов, тихонько возвращаюсь к своей машине. Ну, в самом деле, женщины такого сорта добровольно выбирают себе жизненный путь! Поеду, сообщу милиционерам, пусть примут меры! Я сажусь за руль «Москвича», но вдруг думаю: а они успеют принять, эти меры, до того, как Настю увезут отсюда?

Не в силах подавить противный голос совести, я заставляю себя вернуться обратно. Здесь я вижу следующую картину: «кучерявый» пытается совершить с еще пока бесчувственной Настей половой акт, а двое других мужчин копаются в «Волге». С руганью выясняют между собой, куда могли подеваться шприцы. Определенно, Насте повезло: во–первых, я тут оказался, во–вторых, похитители редкостные ротозеи!

С «кучерявым» мне удаётся справиться легко: я отправляю его в глубокий нокдаун одним ударом. Зато широкоплечий принимает характерную для национальной борьбы стойку, которая сообщает, что у меня серьезный соперник. Долгого поединка я не выдержу: свистящее дыхание выдает меня с головой. Широкоплечий это понимает. Он зло щерится, делает резкое движение, цепко хватает меня, и всего через минуту активного сопротивления я лежу под ним. Позвоночник у меня трещит, я паникую, что сейчас он мне его сломает, как … хватка ослабевает. Это очнувшаяся Настя нашла свой нож и порезала им шею борца. По его дорогому пиджаку течет ручеек крови.

Я отбрасываю от себя широкоплечего и поднимаюсь. Однако времени, чтобы прийти в себя, нет: после скрипа гостиничной двери на крыльце появляется «садист» с пистолетом в руке. Пока мы дрались, бегал за оружием. Он молодой, и от волнения беспрерывно подкашливает, как туберкулезник. Поэтому первый выстрел отправляет высоко, в небо.

Как глупо! Уехать, оставить родину, но все–таки получить ТУ САМУЮ ПУЛЮ. Как будто в городе меня не мог такой же пристрелить! Или от судьбы не уйдешь?

Находясь в отчаянии, я забираю нож у Насти и бросаю в стрелка. Не глядя, попал ли, я толкаю женщину к дороге, и мы бежим через кусты к моему «Москвичу». За спиной вновь слышен пистолет, возле уха шелестят сбитые свинцом листья.

К счастью, мы успеваем уехать до третьего выстрела.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

Почти до самого райцентра мы молчим, и это странное молчание: так молчат сообщники, когда думают об одном и том же, и как бы ожидают, кто первый додумается до чего-нибудь толкового.

– И зачем, зачем ты туда поехала? – тишину первым нарушаю я.

– Ахмед позвонил ко мне на пост, сказал, если я приеду ненадолго, хорошо денег даст. И за прошлый раз тоже. Я не знала, что он не один будет! – пытается оправдаться Настя.

Мне хочется много чего ей сказать. И про нее саму, и про то, чем она все равно закончит. Но, сдержав себя, я лишь говорю:

– Ладно, что сделано, не вернешь! Если нас милиция побеспокоит, что скажем?

– На природе любовью занимались, из машины не выходили и ничего не знаем. – Произносит Настя, уж слишком легко.

– Хорошо! – сухо говорю я, останавливая машину перед больничным корпусом.

Прикрывая грудь рукой, Настя просит меня тоном, в котором слышится намек на нечто этакое, многообещающее:

– Надеюсь, ты не откажешься принести белый халат из процедурной? Ведь мужик нынче бешенный, бабе голой не даст спокойно пройти!

Я морщусь от ее тона. Однако, кивнув головой в знак согласия, поднимаюсь на этаж и тихо иду по коридору. К сожалению, остаться незамеченным не получается: Коля, в отличие от других больных, не спит. За версту заметно, что он под «змием», и его распирает от желания с кем-нибудь пообщаться. Увидев меня, он приподнимается на койке, и, громко скрипя сеткой,отчаянно жестикулирует, приглашая подойти. Как некстати!

– Чего тебе, Коля? – недовольным шепотом спрашиваю я.

– Настроение хорошее, Гриша–а! А тебя больничное начальство искало. Очень возмущалось, что где-то шляешься. И Настю спрашивали. Не знаешь, где она? Обещала, ночью будет.

– Сейчас появиться. Внизу твоя Настя, болтает со скоропомощными. Просила меня принести... жгут. Там укол надо срочно сделать. Извини, Коля, вернусь, тогда поболтаем!

Я захожу в процедурную, беру с вешалки халат и прячу под свой пиджак. Затем нахожу жгут, и, демонстративно держа его на вытянутой руке, иду вниз.