Виталий Поршнев – Без Родины (страница 9)

Мы едем уже накатом, однако ни милиция, ни «гонщики» нетерпения не проявляют. Оказывают уважение ко мне, «побежденному»! Давить на психику, насильно останавливать меня сейчас – дурной тон по «местным правилам дорожного движения».

И тут Наташа вновь меня удивляет: она производит манипуляции с кнопками на приборной панели «Запорожца», и наша машина, до этого не издававшая звуков, с такой силой исполняет отрывки из национальных мелодий–символов, что под нами, кажется, дорожные плиты трескаются.

Лично я на какое-то время лишаюсь слуха, а у наших спутников, после некоторого замешательства, будто глаза открываются. Сотрудники «Гаи» сразу начинают расталкивать машины, освобождая нам путь. Впрочем, те и так тормозят. Исключение составляет белая «семерка», что первой бросилась в погоню за нами. Водителю городские обычаи в новинку. Он явно не понимает, почему все шло так хорошо, было, о чем поведать друзьям в далеком селе, и вдруг так плохо кончилось: милицейская «Волга» идет на таран и прямо–таки выбрасывает «семерку» в кювет. Остальные водители грустно выходят из машин: думают о расставании с деньгами. Да и ладно бы, заплатить, но ведь мы, их победа, которая была так близка, издевательски уходит из-под носа! И ничего не поделаешь!

Наташа, улыбнувшись, кладет руку мне на плечо и говорит:

– Видишь, Гриша? А ты переживал! Чего молчишь?

Я не отвечаю ей. У меня мокрые от пота брюки, рубашка, даже стельки кроссовок. Кроме того, руки трясутся, а в горле пересохло до «песочного скрипа». Наташа, присмотревшись к моему лицу, говорит умоляюще:

– Перестань обижаться, очень прошу. Знаешь, встречи с тобой все необыкновенные, как и ты. А теперь такое чувство – прикажешь, я открою дверцу и выпрыгну из машины навстречу асфальту. Милый мой, хороший, не сердись! С тобой я узнала, что такое настоящая мужская любовь, мужской характер и мужская выдержка. Любимый, не надо, пожалуйста! – она, прильнув, нежно целует меня.

Я сдаюсь и говорю ей:

– Да я не обижаюсь. Так, немного растерялся от ваших, «байских» привычек.

– Не говори так обо мне! Тебе это отравило вечер, а мне – жизнь. Ты же знаешь город и правила! Если я захочу измениться, клан этого не допустит, пусть даже и ценой моей жизни. Я у них – ширма, реклама, а в замужестве – разменная монета. Нет, отчим меня искренне любит, но… – Наташа опять едва ли не плачет. Мне становится жаль ее.

– Ладно, – говорю я, – забудем хотя бы на время обо всем! Воды случайно у тебя в машине нет?

– Есть! – отвечает Наташа и протягивает мне бутылку. От того, что мир восстановлен, на ее лице сияет счастливая улыбка. А я думаю, что ехать с девушкой по вечернему шоссе и предаваться нудным размышлениям – это ведь не в моих правилах. Этим надо заниматься дома, когда нечего делать.

Я сворачиваю на дорожный серпантин, ведущий к морю, обнимаю девушку и ласково целую ее в теплый висок. Она кладет мне голову на плечо и с горечью рассказывает о накопившихся обидах. Я выражаю участие возгласами. Так мы доезжаем до последнего поворота, и я останавливаюсь: нашим глазам открывается необычайной красоты бухта. Вода в ней, почти всегда спокойная, имеет уникальный оттенок. Отражаясь в этой воде, солнце на закате играет красками так, что, кажется, прекраснее нет ничего в целом мире. По зеркальной морской глади убегает в бесконечную даль поблескивающий алый шлейф, пурпурные цвета на горизонте играют, обрамляя направляющийся в другие края яркий желтый диск. Мы смотрим на эту картину, как завороженные.

Вдруг Наташа протягивает мне фотографию малыша и поправляет зеркало заднего вида так, чтобы я мог видеть отражение своего лица. Я не сразу, но понимаю, что она хочет этим сказать, и крепко, почти до боли, сжимаю ее в своих объятиях…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

Как неохота возвращаться к действительности из чудесного сна! Однако в больничном коридоре, не стесняясь в выражениях, громко спорят о преимуществах и недостатках колхозной системы сельского хозяйства.

Я поневоле открываю глаза и вижу Сашку. Он зашел после работы, сидит на краешке Колиной кровати. Заметив, что я проснулся, протягивает мне булочку и стаканчик с чаем из термоса.

Еда вызывает у меня прилив здоровой бодрости, и я спрашиваю у друга, где можно устроиться на работу. Сашка, почесав затылок, говорит:

– Наш райцентр – ужасная глухомань, не рекомендую. Может, съездишь в Обнинск? Хотя город переполнен беженцами, и без постоянной прописки в нем делать нечего, холостяка, не исключено, возьмут по лимиту и койку в общежитии дадут!

Я наливаю еще немного прозрачного цветочного чаю и после раздумья говорю:

– Нет, пожалуй, я затоскую в Обнинске. Это далеко, а кроме тебя, у меня нет никого. Давай так: я оформлюсь здесь, акклиматизируюсь, привыкну к местному менталитету. А там видно будет!

– Ну, если ты не против обосноваться в нашем захудалом районе, – Саша очень рад и не скрывает этого, – тогда советую обратить внимание на такую контору, как районный телефонный узел, или РТС. Я наводил справки, там нужны специалисты твоего профиля!

От такой информации уже хочется что-то делать. Мне сразу кажется, что я слишком долго болею. Поэтому, допив чай, я говорю другу:

– Поедем к тебе, я заберу «Москвич», вернусь, оставлю его во дворе больницы. А завтра незаметно уйду отсюда, и направлюсь в этот, твой РТС. Вечером придешь, будет известно, берут ли меня. Тогда обсудим ситуацию предметно!

Сашка мимикой выражает сомнение в том, что я смогу сидеть за рулем. Но я с такой решимостью смотрю на него, что он соглашается.

Когда Сашка везет меня, нас обгоняет рокер на «Яве». У рокера за спиной подруга в коротенькой юбочке. Как ей только не холодно? Мысль о красавице, мерзнущей осенью на мотоцикле, волнует меня, пока я не начинаю разглядывать красивые поля и островки хвойного леса по краям дороги.

Там, где я родился, лишь песчаные барханы, а из привычной растительности – верблюжья колючка. Я думаю, что на обратном пути обязательно прокачусь, посмотрю ландшафт. Возможно, почувствую российскую глубинку. Есть в ней что-то такое, что придаст моей жизни новый смысл? А то, грустно! Я собираюсь впасть в меланхолию, но меня отвлекает Сашка, который, как известно, долго молчать не умеет:

– Хочу рассказать, Гриша, как я познакомился с симпатичной командированной!

– Ох, Саша, и где свербит у тебя, что при всех твоих тяготах, ты флиртом занимаешься?

– А что прикажешь? Сидеть в избе и слушать Лену? Ее бесконечное нытье, какой я неприспособленный к реальной жизни неудачник? Я так, взаправду сломаюсь! Впрочем, не будем, лучше я о приключении расскажу!

Сашка умеет увлечь своими любовными похождениями, и в нашем возрасте подобные истории всегда слушаются хорошо. Но на самом интересном месте он прерывает повествование: резко затормозив, сообщает, что мы приехали. Я осматриваюсь. Маленькая деревенька. Вдоль посыпанной гравием дороги тянутся двадцать изб. Та, возле которой мы остановились, самая крупная, однако ушла в землю и покрыта белыми пятнами плесени.

Половина, что Саша снимает, освещается едва тлеющий лампочкой под потолком. Но и этого нещедрого освещения достаточно, чтобы разглядеть всю трагедию живущей здесь семьи. Возле деревянных ящиков, заменяющих мебель, дети играют сломанным грузовиком, катая его по щелястому полу. Лена за шатким столом привычно сидит так, чтобы поймать вечернее солнце, с трудом проникающее через мутное оконное стекло. Она пытается наложить заплаты на дырявые простыни. Лоб у нее нахмурен, губы сжаты. Но моему появлению искренне радуется:

– Ой, Гриша, выздоровел! Как хорошо! Оказывается, и в этом паршивом существовании бывают перемены к лучшему! Молодчина! Ну, проходи, рассказывай, как тебе удалось?

– Здравствуй, Лена! – как можно шире улыбаюсь я, – Нечего рассказывать! Точно подметила: выздоровел, а не вылечили. Медперсонал относится ко мне странно. Подозревает, что я скорее злостный симулянт, чем их пациент.

У нас завязывается дружеский разговор. Через некоторое время Саша, деланно потирая руки, предлагает приготовить ужин по-быстрому. Я отказываюсь.

– Ты нас огорчаешь! – говорит Саша.

Только мне кажется, что не очень, исходя из того, как Лена повела бровями. Подумала, что, к счастью, ей не нужно идти во двор, растапливать печь.

Дети наконец замечают мое присутствие, оставляют игрушку и подбегают ко мне. Я присаживаюсь на корточки и обнимаю их. Они «мучают» меня за волосы, спрашивают, почему я так долго не приходил. Супруги с умилением смотрят на нас, Лена украдкой вытирает слезы. Мы все во власти воспоминаний.

На обратном пути я останавливаюсь на одном из перекрестков, возле голосующей девушки. Присмотревшись, я вижу, что это подруга рокера. Я узнаю в ней Настю, процедурную медсестру из больницы. Но что она делает здесь, вдали от населенных пунктов, в столь поздний час? Мотоцикл сломался? Я опускаю стекло на дверце автомобиля и говорю:

– Добрый вечер, Настя!

– Григорий?! Как вы тут очутились? Вы должны тихо и смирно лежать под одеялом в отделении! – удивляется медсестра.

– Так получилось! – я делаю неопределенный жест рукой.

Настя безразлично кивает головой, смотрит вдаль дороги, а затем спрашивает:

– Подвезешь меня до работы?

– А почему нет? Садись! Но ведь ты уже сменилась! Забыла чего?