Виталий Музыченко – Роль в жизни (страница 2)
«Что это было? Эти тридцать лет. Каков их итог? Полёты в бизнес-классе? Все эти селебрити в записной книжке? «Еженовогодние» корпоративы с пьяной бухгалтерией и складскими работниками и с пожеланиями команде процветания и «новых горизонтов». Вечная гонка с бюджетом. «Что это было? Для чего?» – мог бы думать Тимур Соломонович. Но он думал не так. Его мозг никогда не опускался до самобичевания. В нём не было для этого свободного места. С самого детства он решал только задачи с плюсом в остатке. Вот и сейчас… Головоломка более сложная, чем рефлексия, заставляла электрические импульсы снова и снова накатывать пути по отросткам нервных клеток. Пентхаус в Дубае или Израиль? Недвижимость или фонд? И ему совсем не нравилась эта девица из Польши, с которой крутился в швейцарском университете Давид – его единственный сын. Хотя, конечно, нравилась, но сыну она была не пара!
В отличие от бывшего владельца, управленцы компании узнали о сделке только неделю назад. Теперь каждый был сам за себя!
Именно поэтому Саша пытался сгладить недостачу по просьбе генерального директора, а сокращённый грузчик – Вениамин Валерьянович лежал на верхней полке стеллажа, практически под крышей и не имея сил встать, и даже повернуть разрывающуюся от боли голову, лихорадочно рыскал рукой по картонным коробкам на которых покоилось его огромное, не успевшее съёжиться от старости и пьянства шестидесятипятилетнее богатырское тело.
Попадалось только красное вино. Грузчик подносил его к лицу, читал название и понося руганью и презирая не подошедший винный регион бросал бутылку вниз, ни больше ни меньше считая, что казнит её. Каждый раз это действие сопровождалось громким требованием шампанского. Так, не переворачиваясь, не меняя ориентации тела в пространстве, подтягивая корпус ногами Валерьяныч продвигался вперёд, в поисках «пузырей». А внизу в проходе оставался влажный след его изысканий из вина и осколков бутылок, на который и наткнулся Саша.
Через час вино рекой лилось по проходу, счёт разбившимся бутылкам давно сбился, а Вениамин Валерьянович требовал владельца и грозил сброситься вниз, если его попытаются снять.
– Владельца! Вашу мать! Посмотри… Поглядит, как людей ни за что выгоняют. Где мой парашют? А? Был бы парашют я бы и прыгнул.
– Валерьяныч! Кончай. Люди ждут. Власти! – крикнул ему в ответ старший кладовщик.
– Прыгну, не доводите! Если кто полезет спасать, сразу прыгну. Мне терять нечего, Гена, ты знаешь… Нечего!
– Вениамин Валерьяныч, – искажая русский язык, вмешался сержант полиции, прибывший по вызову, прокричав вверх к потолку.
– Валерьянович. Сейчас будет ругаться, – вмешался кладовщик, – Это для своих Валерьяныч.
Действительно, тут же последовала реакция пьяного грузчика с 12-метровой высоты:
– Валерьянович! У Вас товарищ, что по русскому языку было? Представитель власти! – прокричал вниз возмущённый грузчик. Но головная боль заставила продолжить его намного тише, не надеясь на слушателей, говоря уже с самим собой, – Никого не интересует этот язык, даже милицию.
– Пять лет как жена умерла, запил. Потом с работы выгнали. Вот к нам… оказался. Профессор, а уж пять лет грузчиком. У нас была Федяка в бухгалтерии. Это фамилия. Анна Георгиевна. Она ему дальним… дальней родственником. Сына вытянул, с того света, считай. Наркоман.
– Профессор чего? – не понял полицейский.
– Психиатр. Или как… психолог? По голове… А может нейро… врач. Хирург. По мозгам.
– Сапожник без сапог? – не унимался задетый сержант.
– Не-а! Полгода не пьёт. Потом, как день рождения жены, и когда это… как его… Э-э-э, день смерти. Как раз с разницей в полгода. Берет отпуск на две недели и не просыхает. У-у-у. На складе ни разу, и все бутылки под счёт. Работать с ним никто не… с ним из таких, кто временный, воровать не даёт. А мне хорошо. Доверие к нему.
– Не пьёт?
– Не пьёт. Ни грамма.
– И сейчас? Трезвый? — язвительно довёл свое отношение к этой истории полицейский. Или день рождения у жены?
Сержант, имел натянутую на аттестат тройку по русскому языку. И хотя ему было уже тридцать два года, детские воспоминания о Софье Семеновне, оставившей его на второй год в третьем классе, не делали его добрее в этой жизни. Особенно когда речь заходила о русском языке.
– Это – я не понимаю. Этого. Удивлён. Прыгнет, – почесав лысину под затертой кепкой с надписью «VINALITI. ЛЬЁМ ВИНО» ответил старший кладовщик. Эльмурад Геннадьевич был добросердечным человеком, заслужившим к пенсии от окружающих главную характеристику, выражавшуюся в его кличке – Гена. Его кавказское имя, было сложным к запоминанию, а редкая для горца мягкость в отношениях привела к связи с мультипликационным персонажем. Но слово «крокодил» никто не употреблял. «Гена»! Он и не обижался, подтверждая народную мудрость.
– Кулнотся, э-э-э пиши отчёты, – продолжил «Гена» с лёгким кавказским акцентом. Почти 40 лет он жил в Москве, но при волнении произносимые им согласные твердели, а гласные становились раскатистее, – Надо… э-э-э, по-человечески. Уволили его. Всэх. Неделю дорабатываем. Компанию продали. Он к нам на склад специально устроился, чтобы не пить. Сила воли. Бутылки вокруг. Соблазн, такой вот соблазн. Не пьёт. Сам себя так лечит, чтобы этого… не спиться. Только вот два раза в год. На день рождения жены и на смерт. Она у него…
– Вы говорили уже. Умерла, – перебил сержант.
– Да, да. Говорил. Нужно подмогу вызывать. Мы что? Сами, только если матрац принести. У меня в подсобке есть. Раньше сторож был. Он спал. А чего здесь ходить, меж бутылок! Закрылся и спи. Уволили. Его сразу. Как только узнали, что фирму закрывают. Одним днём рассчитали. А чего его… У него зарплата шестнадцать тысяч была. За сон платили. Смешно. Спишь за деньги. Но я не вмешивался. Я свою… Их дело. Началничье. Нужно звонить, Вы своему, а я своему. Сами не справимся.
– А парнишка этот, кто? – указав на Сашу, спросил полицейский.
– Он и вызвал. Я его не знаю. Э-э-э, начальство попросило на ночь оставить. Айтишник. Налаживал чего, я не разбираюсь. Сказали оставить – оставил.
Очередная бутылка не досталась покупателю. На этот раз это белое вино. Эльмурад Геннадьевич поднял осколок с этикеткой, и прищурив глаза отдалил его от лица на расстояние вытянутой руки:
– Рислинг из Мозеля. Тысячи две, не о чём! В той части не самые дорогие вина. Вот там дальше через три паллета. Неприятно будет. Бургундия. Надо вызывать подмогу. Там есть коробки по миллиону.
– За бутылку? – застыл в удивлении сержант.
– Нэт. За кейс… За ящик по-нашему. 6 бутылок. Но есть и по два миллиона у нас бутылки. Штука! Но они в офисе в холодильнике специальном.
– И что? Покупают.
– Покупают, – вздохнул кладовщик. – Страна какая видыш? Страна большая. В такой стране всегда есть важные люди. Дарят друг другу.
– И вкусное?
– Не знаю. Я вино не пью. У нас крепкий алкоголь принято пить. Коньяк или водку. Вино нэ сериозно как-то.
Желание «Шампанского» у Вениамина Валерьяновича не было связано с аллергией на красное вино или с его терпким и сухим вкусом, слишком непонятным людям старшего поколения, привыкшим к сладким винам. Нет, дело было не во вкусе, не в аромате, и уж тем более не в регионе. Дело было в пробке. Когда профессор проснулся и понял, что глоток вина сейчас покачивается на одних весах с не особо ненужной ему жизнью… Когда вокруг лежали тысячи бутылок… Штопора под рукой не было!
Ярость! Бутылка за бутылкой летели вниз, собирая инстинкты в хоровод и ускоряя этот первобытный танец человеческой души.
Конечно, подготовленный и образованный в вине читатель скажет, что приличные вина бывают и под винтовой пробкой. Всё верно! И даже очень приличные. Но! Первое и главное – на этой полке их не было. А второе, это то, что мимолётная чуть уловимая логическая мысль, о том, что для шампанского штопор не нужен всего за минуту обросла слоем подробностей. Холодная шампань, щекотящая нёбо тысячами пузырей, мелких как маковые зерна. Она удаляет жажду и питает голову теплым дурманом.
– Шампанского! – вновь прокричал грузчик!
– Валерьяныч, очнись! На этом стеллаже его нет. Это восьмой. Слазей, дорогой. Я принесу лестницу. И забудем! Товарищу сержанту домой пора. Его смена давно закончилась. Я всё спишу! Кому охота эти бумажки писать. Тут что? Ерунда. И двадцати тысяч не набил. Не Бургундия ведь! Спишэм на бой и шито крыто. Начало месяца. Ещё бутылку брось для ровного счета и слазэй. Э-э-э, дорогой, сам… Сам тебе открою бутылочку просекко!
Вниз полетела уже коробка с вином.
– Трактирщик! Лучшего вина! Бургундского! – Валерьяныч громко, постановочно засмеялся и отправил вниз ещё коробку. – Две корзины мне и моим друзьям мушкетёрам!
Наконец, так и не найдя заветной пробки с мюзле, профессор, предварительно сняв колпачок с горлышка бургундской бутылки, нагрел пламенем зажигалки его край. Затем разбил о металл стеллажа вторую бутылку и полил остатками вина на ненагретую часть горлышка… Ничего не произошло.
– Похоже расчёты не точны! – проговорил вслух «жаждущий». Но стоило только приударить горлышком о металл стеллажа – раздался долгожданный негромкий звук треснувшего стекла.
Вход в бутылку был свободен. Горлышко ровным надломом треснуло в месте окончания пробки. Мерсо – руки матери, приложенные к пульсирующей шишке упавшего с качелей дитя. Глоток за глотком оно успокаивало тело Вениамина Валериановича. Всё, занавес! Можно приставлять лестницу.