Виталий Мелентьев – Солнце над школой (страница 4)
— «Что-нибудь»! — передразнил я его. — А кто тебя просил болтать, что меня и Рудку перевели в эту школу на исправление? Кто тебя избивал?
Сашка печально усмехнулся, вздохнул и стал смотреть на стаю голубей, которая кружила над школьным двором.
— Можете думать что хотите, но я так не говорил.
— А как же ты говорил?
— Ладно. Я расскажу все, как было. — Чеснык решительно подошел к доскам возле флигеля и сел на них. — Слушай. Я думал, что, пока буду дожидаться вас у Женькиного дома, вы немного поостынете и драться не станете. Просто посмеемся, а потом бычков нажарим. Но, когда я шел, так, понимаешь, встретились мне тут трое… Из седьмого класса — Гринь и Чубуков… И еще один. Он раньше учился в нашей школе, а теперь нет. Да и Гриня с Чубуковым тоже, наверное, в школу для переростков отправят. На исправление. Они по два года в одном классе сидят…
— Ну и что? — спросил я подозрительно, потому что не очень уж верил Чесныку.
— А ничего. Это я так просто. Ты слушай. Подходят ко мне и говорят: «Законные бычки. Черномазики! Давай нам на закуску».
— Какую еще закуску? — удивился я.
— Ну, понимаешь, им на закуску. У них вино было. Вернее, у того, третьего. Ну, я не давал, уговаривал: не мои, дескать. Тогда они и меня с собой стали звать, а я не пошел, потому что решил дождаться вас. И опять не отдал бычков. Тогда они не стали ругаться, а просто стукнули меня, а бычков забрали.
— Всех? — зачем-то спросил я.
Но Сашка ничего мне не ответил. Он только вздохнул и в первый раз показался мне много старше, чем был на самом деле.
— Пришел я к Женькиному дому, сел на приступки и сижу. Из зубов кровь сплевываю. Тут проходит одна женщина. Красивая такая. Посмотрела на меня и уже совсем прошла было в дом, а потом вернулась и спрашивает: «Что с тобой, мальчик?» Я молчу. Она взяла меня за голову, посмотрела в глаза и говорит: «Пойдем ко мне, я тебе сейчас кровь остановлю». Понимаешь, Алька, если бы она ругалась или допытывалась, ну, тогда я, может быть, и не пошел. Но она как-то так… Ну, словом, пошел. Она завела меня на кухню, руки вымыла и стала смотреть мои зубы, а потом спрашивает: «Упал?» Знаешь, я как-то привык врачам не врать, а она мне сразу показалась доктором. Я сказал прямо: «Нет, набили». У нее глаза как-то заблестели. И мне почему-то захотелось не то успокоить ее, не то… Ну, словом, говорю: «Да их там трое было…»
Глаза у Петренко зеленоватые и почти всегда бегающие. А в ту минуту они были просто светлыми, почти как у Рудки, и задумчивыми. Он опустил их и тихонько продолжал:
— Она и спрашивает: «А ты их знаешь?» — «Конечно, — отвечаю. — Они из нашей школы, да их, наверное, переведут исправляться…» Ну, она уж тут спрашивать не стала — побежала в комнату и долго не возвращалась. Потом пришла, принесла в стакане полоскание и так на меня смотрит, что у меня просто все поджилки свело. Я давай полоскать рот, а сам думаю, как бы смотаться. Она спрашивает: «Это ты вместе с Женей Марковым учишься?» — «Да, — говорю. — А что?» А она не ответила да как заревет! И я тут же понял, что она и есть Женькина мать и, наверное, догадалась, что он удрал с уроков.
Кровь из зубов перестала идти, и я хотел было попросить свой портфель, но не могу к ней приступиться — плачет и плачет и все время повторяет: «Так вот какой у меня сын, так вот он какой!» Я стоял-стоял, как дурак, а потом попросил: «Дайте мне мою гимнастерку и портфель, я пойду в школу». Она даже не удивилась и говорит: «Иди в комнату. Там возьми». Я взял и уже почти ушел, а она опять спрашивает: «Кто же будет исправлять этих… ну тех, что тебя побили?» Ну, что я ей отвечу, если она все еще плачет? Я взял и пошел…
— В школу?
— Ты что, дурак? Чего это я пойду в школу, если вас нету? Что ж я, лучше всех? — возмущенно ответил Чеснык и замолчал.
Я тоже молчал. Получалось, что Чеснык ни в чем не виноват, а просто Женина мать все перепутала. Но теперь я не знал, как себя вести с ним. Ведь я тоже клялся отомстить Сашке, а выходит, что мстить не за что.
Так мы сидели на досках возле флигеля и молчали, пока к нам не подошли плотники. Один из них посмотрел на нас и сказал:
— Вот, понимаешь, народ до чего непонятливый! Один раз я уже гонял их отсюда, а они опять сидят и ничего не делают. Хоть бы помочь напросились — ведь для них же строим.
— Очень им эти мастерские нужны, — ответил ему второй рабочий, совсем молодой. — Они же только об университетах мечтают. А вот когда не попадут в них — тогда узнают…
— Ну ладно вам морали читать! — разозлился Чеснык и поднялся с досок.
Мы вышли из ворот школы и опять остановились — идти было некуда и делать нечего. Я даже о щегле забыл, потому что все время думал, как быть с Чесныком, а потом спросил:
— Слушай, а зачем же ты дружишь с этими… ну, с Гринем и Чубуковым?
Чеснык посмотрел на небо и покрутил головой:
— Ничего ты, Олег, не понимаешь! Заставят — с кем хочешь подружишься… Это ж такие… такие…
Он вдруг как-то сжался и стал, кажется, даже меньше меня, но потом выпрямился, сплюнул и выругался:
— Э-э, да черт с ними! Мы еще и не такое видали… Словом, Олег, я ничего такого не сделал — ты так и ребятам скажи.
Он засунул руки в карманы и стал звенеть мелочью. Мне он опять почему-то не понравился.
— Вот отдубасим тебя по-настоящему — тогда будешь знать!
Чеснык быстро взглянул на меня, тонкие его губы сжались, но он промолчал и только через несколько минут ответил:
— Давай крутнем, что ли? А придут наши ребята — тогда пожалуйста. Если решите, что с меня нужно получить, получайте! Я и мизинчиком не шевельну.
Не играть с Чесныком в «орла» никто не клялся… Поэтому я хотя и посмотрел на него очень строго и недовольно, но все-таки пошел к бывшему манежу. Тут, рядом со школой и все-таки в стороне от нее, мы иногда играли в «орла» и в «ростовчика».
Пока мы шли, я шарил по карманам, но моего счастливого медного пятака уже не было. Большой, толстый, он был незаменимой битой в игре в «раскидыша» и «пожарника». Он хорошо «выдавал орла», когда мы крутили «орлянку».
Но отказываться было невозможно — это называлось бы уже трусостью. Я начал отставать от Чесныка, мечтая, что нам кто-нибудь встретится и помешает игре. Но нам никто не встретился.
Глава 5. Рядом со школой
Первым крутнул Чеснык, на двадцать копеек. Он размахнулся и швырнул вверх бронзовый маленький пятачок, который шариком взлетел выше манежа, потом звякнул на камнях и лег «решкой» вверх. Чеснык молча отсчитал мне сорок копеек — мою ставку и свой проигрыш. Потом он дал еще двадцать — свою ставку. Я крутнул этой же самой двадцатикопеечной монетой — мне было все равно, чем крутить. Выиграл. Сашка дал вторую ставку — сорок копеек. Я уже подумал, что можно обойтись и без счастливого пятака, и тут же проиграл.
Но потом мне повезло, и я выиграл четыре раза подряд.
Сашка рассердился:
— Это нечестно! Я кручу медяшкой, а ты серебряшкой. Да еще моей.
— А у меня нет медяшки, — сказал я и покраснел: так мне было жалко моего счастливого пятака.
Сашка спросил:
— А где же твой?
— Наверное, потерял…
— Это вчера? Да? На море? — допытывался Сашка.
Я признался, а делать этого было нельзя. Чеснык понял: замечательного пятака у меня нет и, значит, ему нечего бояться.
— Ну ладно… — решил он. — Раз так, тогда крути серебряшкой, но и я сменю.
В пятый раз серебряшка подвела. Я отдал Сашке его ставку, свой штраф и дал ему крутнуть сразу на рубль.
Тут он и пустил в ход новую биту. Она взлетела вверх, опустилась, звякнула о камни и, подпрыгнув, легла на землю. Я взглянул и обмер. Это был тоже старинный пятак — большой, медный. Я ничего не сказал и только покосился на Сашу, и тот понял меня. Он поднял пятак и показал его мне:
— На, смотри. Может, скажешь, это твой?
Он был похож на мой, счастливый. Такой же толстый, тяжелый. Но мой пятак оттого, что я долго играл им, имел рубчики с обеих сторон. Этот же только с одной — со стороны решки. А с другой рубчик был тщательно спилен и в средине протерт — это, чтобы решка была тяжелее. Значит, это был Сашкин пятак. И я дал крутить Чесныку сразу на два рубля.
Чего теперь вспоминать… Вначале я проиграл свои сбереженные деньги, потом те, что были выданы матерью на завтрак, потом те, что я отложил на покупку семян для щегла. Потом… потом проиграл все деньги, что остались от базара. Мне стало страшно: вечером мать обязательно попросит сдачу. А денег у меня нет.
Сашка насмешливо прищурил глаза и притворно вздохнул:
— Что ж… бери у меня пятерку. Может, отыграешься.
Мне ничего не оставалось делать. Я должен был отыграться, иначе дома будет скандал. И я взял пять рублей. Я смотрел, как взлетает Сашкин пятак, как он блестит на солнце своим спиленным краем, бросался к месту его падения, даже пытался «жилить», но ничего не помогало. Проклятый пятак обязательно показывал орла.
Я занял еще десятку. Потом еще… И, когда попросил в третий раз, Сашка задумчиво ответил:
— Понимаешь, Олег, мне не жалко для товарища… Тем более тебе нужно отыграться… Но ведь мы опоздаем на уроки.
Я был как сумасшедший и стал упрашивать его крутнуть еще хоть два раза, и он по-компанейски согласился. Потом… Ну, что уж там… Я совершенно проигрался и остался должен Сашке сорок пять рублей.
В школу мы пришли во время второго урока. Чеснык правильно решил, что нужно дожидаться переменки и сразу пойти на третий, потому что я был как больной. Меня трясло не меньше, чем на море после купания.