Виталий Мелентьев – Солнце над школой (страница 3)

Это успокоило, но никто не подумал, что мы слишком задержались на море и Женины родители могли вернуться с работы. Посапывая от бессильной злости, мы надели сморщенные, мокрые брюки и пошли в город.

Стараясь расправить штанину, я все время держал руку в кармане и не замечал, что моего счастливого пятака уже нет. Когда и как он вывалился из кармана — никто не видел.

Глава 3. Неожиданный поворот

Когда мы появились на Жениной квартире, его мать уже пришла с работы и готовила обед. Небольшого роста, худенькая, она сердито встряхнула черными волосами и посмотрела на нас так, что мне стало и неприятно, и стыдно, и как-то не по себе. Потом она взглянула на наши изжеванные штанины и всплеснула мокрыми руками.

Во все стороны полетели брызги, и мне стало просто страшно: чужие матери всегда ругаются не так, как своя.

— Этого еще недоставало! — воскликнула она. — Где вы были?

— На море, — хмуро ответил Женя.

— Евгений, ты знаешь, что я не выношу неправды! — вытирая руки фартучком, сказала мать.

— На море.

— Евгений! — Она резко одернула фартучек и выпрямилась. — Евгений! Мне все известно. Имей это в виду.

— Ну, что тебе известно? — вдруг взорвался Женька. — Что тебе может быть известно?.. Просто мы… удрали с уроков и пошли на море. Вот и всё…

Женина мать поправила волосы и стала теребить оборочку на фартуке. Когда она искоса посматривала на нас с Рудкой, губы у нее кривились и вздрагивали.

— Имейте в виду, что мне все известно, — заговорила она очень строго, — и я обязана вам сказать, что вы поступаете отвратительно, не только отвлекая моего сына от уроков, но и втягивая его во всякие подозрительные, хулиганские истории.

— Мама! — крикнул Женька.

— Помолчи, Евгений! Твоя мать знает, что говорит. Вас перевели в эту школу для того, чтобы вы исправились в хорошем коллективе, а вы, вместо исправления, начинаете портить этот коллектив.

Женина мать смотрела так, что мы с Рудиком вначале только переглянулись, потом огляделись по сторонам.

Но сзади тоже никого не было. Получалось, что все эти слова говорились для нас.

Но почему она говорила это нам? Ведь мы перешли в эту школу потому, что переехали в новые дома, а вовсе не потому, что нас нужно было исправлять. Да и вообще за весь пятый класс мою мать даже не вызывали в школу, и в табеле у меня было всего две тройки, а то все четверки и пятерки. У Рудки — то же самое. Так чего же нам исправляться? Мы опять переглянулись, и Женина мать раздраженно сказала:

— Не крутитесь, пожалуйста! Я говорю о вас двоих. Имейте хотя бы мужество выслушивать неприятные, но справедливые слова.

Теперь сомнений не было: со своими неприятными, но справедливыми словами Женина мать обращалась именно к нам.

— Вместо исправления вы мало того что сами убегаете с уроков, но еще и подбиваете на такой гадкий поступок моего сына, вашего нового товарища… Евгений, помолчи! Я знаю, что я говорю!

Женька то краснел, то бледнел, и я его понимал. Когда родная мать говорит такие слова, да еще торжественно, словно произносит речь перед началом учебного года, тут не только покраснеешь, а даже провалиться сквозь землю захочешь.

— Но этого мало, — продолжала безжалостно Женькина мать. — Вы еще и избиваете мальчика, который, видимо, хотел вам добра, хотел повернуть вас… вернуть вас…

Тут она сбилась, в уголках ее глаз, кажется, навернулись слезы.

Мы совершенно ничего не понимали. Рудик не выдержал и спросил:

— Кого, кого? Какого мальчика?

— Не притворяйтесь непонимающими! — крикнула Женина мать, и оборочки на ее фартучке стали топорщиться. — Я говорю о Саше Петренко, которого вы так избили, что у него даже кровь из зубов пошла. Мне теперь совершенно ясно, чем вы занимаетесь и почему у вас такой вид!

Она презрительно скривилась и показала рукой на наши изжеванные штанины.

Вот теперь все стало понятным. Выручая свой портфель и гимнастерку, Чеснык наплел Женькиной матери на нас такое, что и придумать трудно. Но эта выдумка была хоть и неприятной, но в то же время и смешной — кто может поверить, что такого парня, как Саша Петренко, можно избить, да еще так, чтобы у него кровь из зубов пошла!

Рудка тихонько усмехнулся и протянул так, словно сделал какое-то научное открытие:

— Чеснык, оказывается, паинька…

Теперь я уже не мог сдерживаться и, понимая, что это глупо, все-таки засмеялся.

Женина мать опять всплеснула руками и почти с ужасом сказала:

— Сразу видно, что вы совершенно невоспитанные мальчишки, и я вас прошу больше никогда к нам не приходить!.. А тебе, Евгений, я категорически запрещаю не то что дружить, а даже встречаться с этими… разболтанными людьми.

— Но, мам…

— Никаких «но»! Сейчас же отдай принадлежащие им вещи, и я с тобой поговорю особо.

Мы повернулись и вышли в коридор. Нас догнал Женя, и Рудка озабоченно сказал:

— Слушайте, а ведь ему и в самом деле придется набить морду! А?

— Обязательно! — яростно прошипел Женька. — И давайте поклянемся, что мы это сделаем.

И мы поклялись.

Потом мы неторопливо пошли по домам. По небу растянулись перистые облака. Было тихо и красиво — на газонах и клумбах отцветали последние цветы, и зелень на деревьях была густой, темной. Желтые листья казались нарисованными.

— Сейчас приду домой, — мечтательно протянул Рудик, — и скажу, что штаны на физо помял! На турнике. А чтобы дома не очень ругались, скажу, что по истории получил пятерку. В журнал. А то еще дневник потребуют… — Он вздохнул и, скосив глаза, добавил очень серьезно: — Родителей нужно беречь и не волновать попусту. Верно?

Я засмеялся. Но дома сказал матери то же самое, что собирался сказать Рудка. Мать действительно не рассердилась, спокойно принялась гладить брюки и только совсем немного побурчала:

— Удивляюсь я тебе, Аля! Ведь ты же можешь учиться без всяких неприятных происшествий. Ведь ты только посмотри, до чего ты измазал новые брюки! Неужели тебе не хочется быть опрятным и подтянутым?

Странный все-таки человек у меня мать… Мало ли что мне хочется! Да не все в жизни получается так, как хочется. Ведь сама говорит, что жизнь гораздо сложнее, чем мне кажется…

Глава 4. Чеснык, кажется, не виноват…

Во вторник я проснулся, как и всегда, под замком. Мать уходит на завод очень рано и меня не будит, а только запирает комнату на ключ. Но у меня есть свой ключ, и, когда нужно, я отпираю замок и выхожу во двор.

На столе стоял завтрак — котлеты, масло и хлеб, а на электроплитке — чайник. Я включил плитку, потом убрал постель и умылся. Чайник разогрелся, я положил в чай сахару, намазал масла на хлеб и сверху положил котлету. Ведь холодная котлета с горячим чаем будет теплой — зачем же ее разогревать? Я всегда удивлялся людям, которые делают то, что можно не делать. Так я сэкономил десять минут и взялся за уборку. Подмел полы (моет их мать), вымыл чайную посуду (мама моет обеденную) и сел за уроки.

Но, пока я все это делал, мне казалось, будто в комнате чего-то не хватает. Я подумал, что это так кажется потому, что мне грустно. Ведь сегодня в школе наверняка спросят, почему я ушел с уроков. Классная руководительница Елена Ивановна может записать в дневник замечание, а то и мать вызовет. Но потом, услышав тонкий, жалобный свист, сразу все понял: мой щегол не пел и не прыгал в клетке, как всегда, а сидел на жердочке, взъерошенный, сердитый, и посвистывал. Я достал банку, в которой хранилось конопляное семя для щегла, но не нашел в ней ни коноплинки.

Раздумывать было некогда. На моем столике лежали деньги и бумажка, на которой мать написала, что нужно купить. Это у меня такая домашняя обязанность — покупать в магазинах и на базаре все, что нужно из продуктов. Потом я чищу картошку, овощи и всякое такое, а когда мать приходит с работы, то она варит обед.

Я взял деньги, авоську и пошел на базар. По бумажке купил все, что нужно, а вот щеглиного корма не нашел. Прибежал домой, собрал книги и пошел в школу.

Во дворе перед уроками всегда собираются мальчишки. И я надеялся перехватить у кого-нибудь конопляного семени, потому что оставлять щегла голодным невозможно: он может сдохнуть.

И только я пришел в школу, как сразу же встретил Чесныка. По правилу, нужно было немедленно дать ему как следует за его предательство. Но Женя и Рудик еще не пришли, и драться одному было смешно: ведь мы поклялись сделать это втроем. А клятву нарушать нельзя. Я просто прошел мимо Петренко и ничего ему не сказал.

Но веселый Чеснык остановил меня:

— Чего ты, чудак, злишься! Я пошутил… — Но потом, заметив мою непреклонную молчаливость, помрачнел и стал оправдываться: — А ты думаешь, мне приятно было, когда вы меня в воду бросили? Я же не обиделся. А «сухари» всегда вяжут.

Что ж, по-своему Сашка был прав. Действительно, в воду мы его бросали. А когда я развязывал свой похрустывающий на зубах «сухарь», я даже жалел, что сам не додумался навязать таких же «сухарей» Сашке. Но я ничего не ответил, а только нахмурился. Чеснык посмотрел на меня заискивающе, и видно было, что он жалеет, что все так получилось.

Тогда я спросил:

— А почему ты ушел и унес бычков? И Женькиной матери наболтал?

— Так я почему? — Чеснык прижал руки к груди. — Ведь если бы я не ушел, вы бы обязательно стали драться. А вас трое. Ну, а матери Женькиной нужно же было что-нибудь сказать…