Виталий Мелентьев – Солнце над школой (страница 6)

Кондукторша стала кричать, что она всех выведет на чистую воду, что здесь все заодно. Я уж не знаю, что еще она там кричала, потому что мы действительно подошли к милиции. Бежать уже было поздно. Я вздохнул и переступил порог.

В детской комнате отделения милиции начался скучный разговор. Хорошо хоть то, что он проходил без свидетелей. Я врал самым беспощадным образом, потому что ни за что не хотел говорить своей фамилии, где учусь, где работает моя мать. Женщина посмотрела на меня острым, испытующим взглядом, и чем дольше она смотрела, тем яснее я понимал: я пропал. Никакого спасения нет, и теперь меня наверняка отправят в тюрьму или в колонию для малолетних преступников. Это было так страшно, что я опять стал врать и, чтобы мне поверили, плакать.

Женщина вдруг встала и сняла пальто. Под ним оказался самый настоящий милицейский китель с серебряными офицерскими погонами старшего лейтенанта. Я во все глаза смотрел на них. Как раз такие серебряные погоны, с тремя маленькими звездочками, носил мой погибший отец. Он был старшим техником-лейтенантом и служил на одном дальневосточном аэродроме.

Я смотрел на эти погоны и сразу все вспомнил. Даже то, что почти никогда не вспоминал, — и как плакала мать, и как хоронили отца и стреляли из винтовок вверх, и как над кладбищем летали самолеты и завывали от горя, и как южный ветер с корейской стороны последний раз пошевелил русые волосы на голове отца. Тогда, в те дни, я не понимал ничего, потому что был еще маленький. Но теперь, когда стал пионером, понял все.

Мне стало так страшно, так я стал противен самому себе, что заплакал уже по-настоящему. В эту минуту я просто не мог видеть этих знакомых погон. Ведь отцовский китель до сих пор висит в шифоньере. И мама каждый месяц чистит и проветривает его…

Женщина-милиционер смотрела, смотрела на меня, а потом не то что строго, а просто раздраженно сказала:

— Да не реви ты, как девчонка! Смотреть неприятно.

Я сразу замолк, вытер слезы и сжал зубы — будь что будет.

А женщина сказала:

— Я не хочу тебя убеждать или допрашивать. Но мне кажется, что с тобой стряслась какая-то беда. Ты подумай как следует, а я пойду по делам. Если решишь уйти — можешь взять свои коньки. Но если ты человек смелый… Ну, в общем, смотри сам.

И она вышла.

Так до сих пор я и не знаю, что же такое произошло, но только, когда она возвратилась — невысокая, с усталым лицом и строгими глазами, — я вдруг сразу рассказал почти все, что со мной случилось.

Она выслушала и уточнила:

— Значит, ты, Петренко, Марков и Шабалин удрали с уроков, без билетов проехали в трамвае, потом ловили бычков и Петренко от вас ушел. Куда же делись бычки?

Я рассказал ей то, что говорил мне Чеснык.

— Гринь и Чубуков… Так? А третьего ты не знаешь?

— Нет.

— Хорошо… Потом ты пошел на базар, купил, что нужно, и пришел в школу. Там стал играть и все проиграл. А с кем ты играл?

Мне сразу показалось, что впутывать в собственное несчастье товарища нечестно. При чем здесь Чеснык? Ведь я же сам клянчил у него в долг, чтобы отыграться. При чем же он?

— Знаете что… ведь это же неважно, с кем я играл. Важно, что я проиграл.

Она улыбнулась и сказала:

— Пожалуй, так. Ну-с, пойдем дальше… Ты продал конденсатор и покрышку, а коньки у тебя никто не хотел брать. Так?

— Так.

— А этот старик взял сразу?

— Ну-у, как сразу? Я попросил, он и взял.

— И сразу дал двадцать пять рублей?

— Сразу.

— И не прибавлял?

— Нет… Тут как раз вы подошли.

— Хорошо… Больше ты ничего не добавишь?

— Нет как будто… — пожал я плечами.

Она помолчала, и глаза у нее уже были не строгими, а скорее озабоченными.

— Ну что ж… — почему-то грустно сказала она. — Ты, пожалуй, можешь идти. Ведь я так и знала, что у тебя какая-нибудь беда. — Она помолчала и спросила: — А как же ты думаешь выпутываться? Ведь мать потребует сдачу.

— Да… Что-нибудь нужно придумывать.

Она как-то странно посмотрела на меня, потом сжала губы и решила:

— Да. Придется. Ты ведь будущий мужчина, да еще сын офицера, и тебе есть над чем подумать. — Она взяла ботинки с коньками и, передавая их мне, добавила: — В общем, выпутывайся, но только не таким путем.

— А каким же?

— Не знаю. Только не этим. Это самый простой и самый неудачный.

Мне не верилось, что я так легко отделался. Встал со стула, потоптался, не решаясь выйти из детской комнаты, и вспомнил о самом главном — попросил ее не рассказывать обо всем происшедшем матери и в школе.

Но она ответила честно:

— Не знаю… Может быть, и расскажу. Я тоже еще подумаю.

Дома было тихо и грустно. Щегол молчал, да и мне было не до него. Я собрал тетради, учебники, положил их в портфель и приплелся в школу. Ни Женька, ни Рудик со мной не разговаривали. Зато Сашка сразу же пристал:

— Гро́ши принес?

— Нет.

— Почему?

Я разозлился и твердо ответил:

— А я тебе не обещался, что сразу принесу.

Сашка тревожно покрутился на парте и подозрительно спросил:

— А… когда же?

— Когда будут, тогда и отдам.

— Это нечестно, — сказал он. — Долги отдают сразу.

Учительница перебила наш разговор, а Рудка буркнул на весь класс:

— Смотрите-ка, лучшие друзья разговорились!

— Рыбак рыбака видит издалека, — ехидно добавил Женька, и все почему-то засмеялись.

А мне пришлось промолчать: не до этого было. Уроки я не готовил и больше всего боялся, что меня спросят. Но меня никто не спросил.

Когда я шел из школы, мне очень хотелось куда-нибудь удрать от неприятностей. Если б я даже захотел что-нибудь исправить, все равно ничего не получилось бы. Несчастья цеплялись одно за другое, как цепочка, и скрыться от них теперь не было никакой возможности. Лучше всего разрубить эту цепочку одним ударом. Вот почему я думал о Кавказе или о целине. На Кавказе всегда тепло и много фруктов — прожить можно спокойно. А на целине дорога́ каждая пара рук. У меня руки крепкие: на турнике подтягиваюсь семь раз. Но я боялся одного: ведь я только пионер, а на целину уезжают комсомольцы. Приедешь — а тебе скажут: мал еще. И знакомых нет. Вот если бы уехать на Дальний Восток… Там, на родном аэродроме, все меня знали. Там можно было бы здо́рово жить, а потом подрасти и стать летчиком. Но до Дальнего Востока очень далеко. Значит, нужно много денег на дорогу, а у меня их не было. И как их достать, я не мог придумать… И я тихонько плелся домой: ведь деваться мне было некуда. Уже перед самым домом я начал придумывать, что сказать матери, когда она все-таки попросит сдачу. Мне казалось это самым страшным.

Глава 7. Конец трудного дня

Когда я пришел домой, мать сидела на диване и молчала. Глаза у нее были красные, волосы растрепаны. Первый раз она показалась мне не то что старой, а очень такой… взрослой. И руки у нее были усталые, как после самой большой стирки.

— Олег, — тихо сказала она, — меня вызывали в школу, и мне звонили из милиции. Мальчик мой, расскажи, что с тобой случилось?

Врать мне теперь было незачем: она ведь и так все знала. И я, не отходя от двери, точно мне было боязно проходить в комнату или я собирался сразу же уйти, рассказал ей все, не сказав только, что остался должен Чесныку, и стал ждать, что мама сделает — будет ругаться или сразу начнет бить. Я бы лично за такое дело выпорол.

Но мать не только не стала бить или ругать, но даже ничего не сказала. Она повалилась на подушку, и ее плечи задрожали. Я стоял на пороге как обалделый и молчал. А плечи у мамы вздрагивали все сильней, и из подушки стали вырываться рыдания…

В общем, я не мог стоять на месте…

Уже потом она спрашивала меня:

— Ну, а больше ты ничего не натворил?

Я хотел сказать, что должен Чесныку, но промолчал: зачем огорчать ее еще раз? И так неприятностей больше, чем нужно, а тут еще и сорок пять рублей платить. Я боялся, что мать пожалеет этих денег, пойдет к Чесныку, и тогда неприятностей только добавится. Я же помню, как в прошлом году, когда я выменял у соседского мальчишки карманный фонарь на рогатку, прибежала его мать, начала ругаться, да еще за уши стала хватать. Моя мать заставила меня отдать фонарь и хоть и разругалась с соседкой, но и меня отстегала ремнем. Раз у меня пропали и фонарь и рогатка, да еще меня же и выпороли, — я простить этого не мог. И, пока мы не переехали с той квартиры, я все равно лупцевал этого мальчишку.