Виталий Конеев – Я, Иосиф Прекрасный (страница 32)

– Мне стыдно, – ответил Нерон гонцам, даже за тогой строго глядя на ткань завесы, скупо двигая губами. – Не знаю: смогу ли я вернуться в Рим к государственным делам. Может быть, я сложу с себя тяжёлые, мучительные полномочия императора. И как частное лицо удалюсь на Родос.

Гонцы вновь, обливаясь слезами, начали умалять Нерона вернуться домой. На что он, выдержав долгую паузу, ответил:

– Не чувствую вашего горячего желания. Желания сената, народа, империи.

Сенаторы упрашивали императора час за часом. Они уже еле-еле стояли на ногах от усталости. Их глаза уже не могли источать слёзы, голоса охрипли, а руки не поднимались вверх, чтобы заламываться. Тогда как Нерон, демонстрируя хорошую спортивную форму, выносливость, неподвижно стоял перед ними, строгий, неподкупный. Время от времени он говорил:

– Не знаю: на что решиться.

От усталости и непрерывного моления слабейшие из сенаторов начали терять сознание, падать на пол. На что Нерон с укором в голосе сказал:

– Не вижу настойчивости в сём человеке. Как мне расценить его поведение? Хитрость или нежелание просить меня вернуться домой? Этим странным поведением вы выразили мне скрытое недоверие. Удалитесь. Я дам ответ завтра. Письменно.

Заговорщики надеялись на восстание римлян. Ждали, развлекаясь пирами и зрелищами в Неаполе. Собирались у Отона. Он любил угощать друзей драгоценными кушаньями из Китая, Индии. Свои деньги Отон давно пропил и проел, но жил на широкую ногу. И прославился в Риме тем, что постоянно обходил всех богатых вельмож и нагло требовал от них завещать ему своё состояние. А когда вельможа это делал, то Отон спешил к императору и жаловался на то, что завещатель нарочно не указал в документе имя Августа. И обещал поделиться деньгами с Нероном.

– Нужно сделать так, чтобы ни у кого ничего не осталось, – весело, озорно смеясь, говорил Нерон, подписывая приказ о казни завещателя.

Глава заговорщиков Пизон после пряной пищи с набитым желудком начал задыхаться, жестом руки подозвал к себе раба с корытом, перевернулся на живот, сунул в горло пёрышко. Долго извергал в корыто драгоценную еду. Потом вновь начал набивать желудок пищей и вином. Искоса глянул на своё отражение в зеркало. Лицо было кривым. А врачи обещали Пизону, что оно выправится само. Пока не выправлялось.

– Когда я стану императором, я прикажу этого еврея кинуть в клетку с тремя львами.

У Сцевина всё двоилось перед глазами, хотя он то и дело прижимал знак благополучия и плодородия к лицу. Нашёл взглядом Пизона, долго смотрел на его два кривых лица, а когда глянул на друга через свастику, то хохотнул, увидев четыре кривых лица.

– Да, – одобрительно кивнули четыре головы Пизона, – это будет смешное зрелище.

– А, пожалуй, его надо убить пораньше, – задумчиво созерцая потолок, сказал Отон. – Это невероятно… – Он замолчал, нарочно выдерживая длинную паузу.

– Почему невероятно, – пробормотал Сцевин, глядя через свастику на Пизона. – Я хорошо вижу четыре лица.

– О чём это он? – спросил Афраний у Пизона.

Пизон поднёс четыре руки к четырём головам и постучал по ним кулаками. Сцевин, глядя на Пизона, дико захохотал, забил ногами по подушкам и свалился с ложа на пол. Пользуясь тем, что рядом с ним стояло корыто, Сцевин, продолжая хохотать, подполз к нему и сунул себе в горло перышко.

– Когда же вы решите убить его? – сердито воскликнула Эпихарида.

– Вначале нужно всё подготовить, разделить провинции, – заговорил было Гней Пизон, но его негромкий голос заглушил натужный рёв Сцевина, извергавшего из желудка пищу.

Сцевин услышал слово «провинция» и, торопясь, снизу крикнул, не отрываясь от корыта:

– Галлия и Германия – мои!

– А что ты будешь с ними делать? Столько заботы, – сказал раздумчиво Афраний, он жестом руки подозвал к себе раба с корытом и тоже наклонился над ним.

– Он мечтает быть полководцем, – ответил за Сцевина Отон и добавил, иронично улыбаясь: – Судя по тому, как Сцевин извергает содержимое желудка, он способен своими победами потрясти Вселенную. Мы увидим второго Гая Юлия Цезаря.

– Довольно одного, – сказал Пизон, рассматривая своё лицо в зеркало.

– Когда же вы убьёте Агенобарба?! – вновь крикнула Эпихарида и повернулась на ложе лицом к префекту Руфу. – Ну, а ты что молчишь?

– Я не знаю: каким образом она оказалась среди нас, – раздражённым голосом заговорил префект, – но уверен, что если заговор будет раскрыт, то только по вине этой женщины.

– Отон, – окликнул друга Гней Пизон. – Ты что-то хотел сказать.

– Да. Я заметил, что Агенобарб с симпатией относиться к Иосифу. Иосиф может помешать нашему заговору. Его надо убить, как можно скорей.

– А как он может помешать нашему заговору? – спросил Пизон, рассматривая в зеркало свои гнилые зубы, и рассмеялся, потому что все друзья Нерона были заговорщиками.

Афраний вдруг прыжком вскочил с ложа и ударил в ладоши.

– Какая игра, достойная божественной игры Августа!

Светильники стояли только вокруг столов. В триклинии было сумрачно, и никто не заметил, как вошёл император, сопровождаемый Тигеллином. Тигеллин знал о заговоре, но боялся назвать Нерону имена заговорщиков, его друзей из страха перед ними. Сейчас он скользнул назад, во двор, чтобы окликнуть центурионов и трибунов претория. Все они были заговорщиками.

Император стоял неподвижно у входа, потрясённый тем, что он услышал: его лучшие, верные, как он думал, друзья – были его первыми врагами. Страх сковал душу Нерона. Он весь покрылся холодным потом. От него тотчас стало исходить зловоние, которое ощутили пировавшие друзья.

– Он в страхе, – тихо шепнул Отон Пизону. – Его нельзя выпускать из триклиния. Прикажи Руфу.

– Что приказать? – так же едва-едва слышно, дрожа всем телом, спросил Пизон, продолжая смотреть на себя в зеркало, на свой широко открытый рот, громко крикнул: – Мне сейчас не до игры! Зубы болят!

– Не ты ли, Пизон, хочешь быть императором? Вот удобный случай покончить с ним.

– С кем? – нарочно спросил Пизон, с ужасом наблюдая искоса за неподвижной фигурой императора.

Сцевин оторвался от корыта и без помощи знака плодородия увидел и узнал Нерона.

– Да, игра была замечательной, – сказал Сцевин и многозначительно добавил: – Но в каждой игре есть конец, а в вашей игре я его не вижу. Пизон, сделай конец игры.

В глубине дворца зазвучали тяжёлые, быстрые шаги преторианцев, грохот сапог, окованных железом. Пизон облегчённо перевёл дух. Но когда из темноты вышли вперёд центурионы и трибуны, у него захолодело в груди: это были заговорщики!

Император находился в кругу врагов. Он верил и не верил в игру друзей. Продолжая стоять на одном месте, Нерон лихорадочно вспоминал прочитанные книги о заговорах против принцепсов клана Юлиев-Клавдиев, вспоминал, чтобы понять то, что происходило перед ним сейчас. Афраний, Пизон, Отон были его первыми помощниками, когда он днём или ночью грабил банки, склады с товарами, насиловал девушек. Нерон осыпал друзей деньгами, которые они разбрасывали, как зловонный мусор. Многократно отдавал им своё тело! Он верил и не верил в их предательство.

Император обернулся и увидел, что преторианцы держали правые руки на мечах. У Нерона затряслись под тогой ноги от страха, что пришёл его смертный час. Ведь преторианцы не могли бояться друзей императора. Они ждали сигнал, чтобы убить Августа! Смотрели на Пизона и Руфа. Впрочем, в эти же секунды Нерон вспомнил, что преторианцы обязаны были по праву своей службы и охраны жизни императора держать руки на мечах, а смотреть внимательно на всех людей, которые окружали Августа. Но это понимание ничуть не успокоило Нерона. Страх леденил его душу. Его ноги ослабли. Его тело источало зловонную влагу. Она обильно катилась по лицу, заливала глаза, больно щипала их. Но он не мог утереться, настороженно осматривая своих друзей.

В триклинии наступило молчание. Воздух сгустился. Все хрипло дышали, понимая, что сейчас должно было произойти святотатственное дело: убийство повелителя Вселенной.

Нерон молчал и не двигался, боясь каким-либо жестом спровоцировать покушение заговорщиков на его жизнь.

– Да, игра неплохая, но не сравнимая с моей игрой, – добродушно сказал император.

Он прошёл вперёд, возлёг на свободное ложе, которое было на одном уровне с другими. Взял у раба перышко и облегчил желудок от пищи. Потом охотно стал угощаться драгоценной едой, беспечно и нудно, как обычно, говоря о своём великом актёрском мастерстве, давая советы Пизону. Накушавшись и вновь облегчив желудок, Нерон сел, снял с плеча кифару, с которой он не расставался даже отходя ко сну. Всегда сжимал её в объятиях, как женщину. Неторопливо настроил инструмент. И запел «Иллиаду» Гомера. Его сиплый голос пел отдельно от звона кифары, пел долго, рассказывая о войне за Трою, о приключениях Уллиса.

От обильной еды и вина, от монотонного пения императора у всех заговорщиков непроизвольно стали клониться головы на подушки. Иные засыпали, резко вскидывали головы, когда Нерон откашливался, говорил:

– А вот здесь я решил спеть по – другому, чем в прошлый раз. Я думаю, что вам это понравится.

Во время пения он забыл о своих подозрениях и страхе. Сонный вид его друзей внушил Нерону спокойствие и удовольствие от собственного пения. Огромная поэма не могла быть спета за один вечер. Через три часа Нерон остановился, выслушал аплодисменты, горячую похвалу друзей и покинул триклиний.