Виталий Конеев – Я, Иосиф Прекрасный (страница 34)

Разумеется, строгий, мужественный полководец презирал проконсула Пета, который приехал на Восток за лёгкой славой. В лагере он начал пьянствовать не только с военными трибунами, но и с рядовыми легионерами, за что получил от них постыдную кличку «отец солдат».

Парфянский царь Вологез поставил царём над Арменией своего родственника Тиридата. Пет выступил из провинции «Понт» в поход и потерпел поражение…

Нерон хотел надеть на ноги котурны, деревянные подставки, чтобы возвышаться над всеми в толпе свиты, но боялся, что мог запнуться. А бог не имел права запинаться, поэтому мастера сделали для императора особые туфли с необычайно высоким каблуком. Ходить в туфлях было неудобно, зато высокий каблук позволял Нерону смотреть сверху вниз на свою свиту. Это было хорошо. Но походка Нерона была некрасивой. Это заботило императора настолько сильно, что он забыл о гонце, о том, что узнал от него. В полном расстройстве чувств Нерон передвинул кифару, висевшую постоянно на его левом плече, на живот, и чтобы успокоить себя, начал играть и петь любимую «Ниобу». Пел, как обычно, три часа, стоя перед зеркалом и любуясь своим поющим отражением. Мысленно он был далеко от зала, наполненного скучными и неинтересными людьми. Нерон страстно хотел увидеть будущее, которое должно было наступить через тысячи лет, и себя в нём…

В образе скромного юноши Нерон возлежал на берегу тихой реки и вкушал амброзию. Слушал журчание воды. Как вдруг кусты раздвинулись и на поляну вышли красивые шаловливые девушки, неся на руках божественную кифару. Не зная Нерона, они, тем не менее, уверенно направились к нему и спросили:

– Не ты ли Август, стоящий значительно выше Юпитера?

Нерон встал на ноги, поправил на себе фиговый листок, скромно потупился и тихо ответил:

– Да, это я.

– Тогда прими кифару Аполлона. Он грозился, что покончит самоубийством, если ты откажешься играть на его кифаре.

– Дайте скорей! – взволнованно воскликнул Нерон. – Я не хочу смерти Аполлону!

– Боги Олимпа приглашают тебя выступить перед ними.

– Но я выше их, – мягко поправил Нерон. – Боги должны сами явиться сюда.

– А мы уже здесь, – прозвучал громоподобный голос Юпитера.

Громовержец раздвинул кусты и широким шагом вышел на поляну, добродушно улыбаясь Нерону. За Юпитером вышли все боги Олимпа, блистая обнажённой красотой своих изящных тел. Они окружили Нерона, горячо наперебой говоря о его великих талантах певца, кифареда, актёра, поэта, писателя, глашатая, оратора, наездника, олимпионика. Со всех сторон звучало одно слово «Великий». Венера, никогда не отличавшаяся между богами скромностью и умеренностью, игриво наступила ногой на ногу Нерона и хотела снять с него фиговый листок, разумеется, намекая на соединение. Здесь. В присутствии олимпийских богов. Однако Нерон, который всегда мечтал быть нравственным, непорочным юношей, каковым он часто видел себя во сне, с укором взглянул на блудливую богиню и строго сказал:

– Аморальность – не моя вера. Прими руки назад, а то стукну.

Юпитер, между тем, встав значительно ниже стоявшего над богами Нерона, сильным движением руки раздвинул туман, что скрывал противоположную сторону поляны. Взору Нерона открылись миллионы зрителей, в едином порыве ударившие в ладоши. А Юпитер, громовым голосом заглушая шквал аплодисментов, сказал зрителям:

– Сейчас перед вами выступит бог Август, стоящий значительно выше Вселенной!

И отступил в тень. Яркий свет был только над Нероном. Волнуясь, он кашлянул и с чувством, дрожа голосом, сказал:

– Во время своего пения я хочу показать тот танец и движения, которые были непонятны бестолковым сенаторам две тысячи лет назад. Смотрите и наслаждайтесь.

И он запел то и заиграл на кифаре то, что часто являлось ему во сне, делая невероятные движения ногами и бёдрами. А потом повернулся спиной к зрителям и начал крутить розовым задом, слыша громоподобный рёв восхищённых зрителей, понимавших настоящее искусство танца, песни и игры на кифаре…

Друзья, сенаторы, вольноотпущенники императорского кабинета министров, стоявшие в зале перед поющим Нероном, с трудом держались на дрожащих от усталости ногах, изображая лицами внимание и удовольствие от пения императора. «Ниоба» заканчивалась, и многие боялись, что после шквала аплодисментов Нерон, соблазнённый похвалой, мог запеть другие, более длинные песни. Сенаторы осторожно подтолкнули гонца вперёд, чтобы тот своим видом напомнил императору о поражении римского оружия на Востоке. Нерон с огорчённым вздохом оборвал сладкую картину видения далёкого будущего, раздумчиво сказал:

– Вот удел бога среди людей: заниматься земными делами. – Он взглянул на Тиберия Александра. – Возьми центурию претория и отправляйся к Корбулону. Но вначале заедь к Пету. Может быть, он и без Корбулона справится с поражением. Я не хочу давать славу Корбулону.

Последняя фраза Нерона, сказанная ровным, спокойным голосом, означала смерть для полководца. Все знали, что император мечтал быть великим полководцем, и всякие успехи легатов на фронтах болезненно переживались Нероном. Он огорчался до слёз. Плакал как ребёнок, рыдая и стеная. Заламывая руки над головой, император восклицал: «Несчастный я, несчастный! Они крадут мои победы, пользуясь тем, что я не могу оторваться от театра! Это подло!»

А так как император продолжал поглядывать в зеркало на своё отражение, то вдруг вспомнил движение одной проститутки в лупанаре. Тогда оно очень понравилось Нерону, да за делами государства он забыл о нём. И лишь в картине будущего показал его зрителям. Сейчас Нерон вспомнил его и немедленно показал свите. Люди изумлённо охнули и тут же ударили в ладоши. А Нерон, скупо улыбаясь, прошёл к столу. Идти было очень трудно на высоких каблуках, зато глядеть сверху на всех было хорошо. На столе стопкой лежали книги с его стихами, спешно присланными сенатом императору. Однако спешили не только сенаторы, но и писцы. И вместо стихов Нерона они переписали по ошибке стихи Лукана, которого люто ненавидел император за блестящий талант. Открыв книгу, он уставился в строчки. Его добродушная, смущённая улыбка сменилась растерянной улыбкой, а в следующую секунду на его лице появилась гримаса свирепой злобы. Нерон яростным движением рук разорвал книгу на две части, сильно швырнул её себе под ноги. А потом, рыча, поднял ногу и с бешеной силой ударил ею по книге. Но так как Нерон стоял на высоких каблуках, то его удар не смог достичь пола, а сбил императора с ног. И император начал заваливаться на спину, медленно, высокий, с кифарой на левом плече. Озлоблённо вскрикнув оттого, что он, бог, потерял равновесие и мог, как всякий обыкновенный человек, рухнуть вниз и принять недостойную его божественного начала позу, Нерон стремительно замахал руками. Замахал, как птица, что готовилась взмыть в воздух. Словно сам хотел уподобиться птице, насладиться полётом в воздухе, о чём он не раз говорил друзьям. Но не смог оторваться от пола. Продолжая свирепо махать руками, Нерон рухнул во весь свой недюжинный рост под ноги свиты. Кифара жалобно звякнула струнами и затихла. Наступила тишина. Люди оторопело смотрели на лежавшего Августа, стоявшего значительно выше Юпитера…

Глава седьмая

– Я буду водить его, как собаку на цепи.

– Нет, я первый проведу Тиберия вокруг лагеря, чтобы ввергнуть римлян в трепет. С бичеванием, чтобы он не держал себя гордо перед царём.

Тиберий Александр стоял за стволом дерева и слушал разговор двух конных парфян, начальников, которые медленно объезжали горное ущелье с вольно сидевшими на земле и в сёдлах сотнями воинов. То, что парфяне знали о его прибытие в лагерь, не удивило Тиберия, так как у всех варваров были шпионы в Риме, в окружении императора, и была голубиная почта. Римский лагерь был плотно окружён многотысячными конными отрядами врага. Нужно было осторожно уходить на юг, в Сирию к Корбулону. Тиберий вернулся к коню, запрыгнул в седло и поехал к своей центурии. Она стояла у входа в ущелье, но преторианцы, сидя в сёдлах, смотрели не в сторону ущелья, а в сторону далёких холмов. Оттуда доносился слитный, тяжёлый конский топот. Парфяне шли по следу проехавшей в том месте центурии. Тиберий утёр лицо рукавом туники. Нужно было решиться: или прорваться через ущелье короткой дорогой к лагерю или объехать горный массив на виду догонявших парфян, чтобы потом мчаться по длинной долине, конечно, полной врага. Римский всадник быстро вычислил выгоды и неудачи двух путей прорыва к лагерю, возможность своего пленения, в результате которого его слава, карьера должны были погибнуть навсегда. Он выбрал смерть, достойную своего звания: «римский гражданин».

Парфяне один за другим начали выскакивать на вершину холма. Увидели центурию и с криками бросились к ней. Развернулись в широкую цепь, охватывая римлян с трёх сторон.

– За мной! – хрипло крикнул Тиберий, задыхаясь от жары и от волнения, направил коня в объезд горного массива.

Началась гонка.

У всех преторианцев был средний рост – рост бога Аполлона (172 сантиметра). Парфянские воины, как и германцы, были высокими людьми. И сейчас, видя, что центурия стремительно уходила прочь от них, видя, что римские воины, в сравнении с ними, маленького роста, плотности, хохотали, предвкушая лёгкость победы. Легионеры были крупнее этих воинов. Рослые и тяжёлые парфяне бешено хлестали плетями своих коней, но догнать не могли центурию, медленно отставали от неё и зло смеялись, зная, что римляне вскоре сами остановятся. Парфяне прикладывали свои кряжистые ладони к толстым губам рупором, кричали преторианцам, что будут делать с ними. Уже делили римлян между собой, кому сколько. И уже появилось озлобление у парфян друг на друга, потому что каждый хотел взять себе как можно больше рабов, которые пока ещё были свободными людьми и уходили вперёд. Огромные парфяне, с лицами, заросшими до глаз чёрными густыми волосами, озлоблённо посматривали друг на друга. А когда скакали рядом, то ударом кулака сбивали соперника с седла или хлестали плетью, рассекая лицо до кости. Иные из парфян на скаку яростно рубились мечами или наносили смертельные удары сзади тому, кто хотел получить больше рабов, чем другие. Хотя несколько часов назад они делились хлебом и называли друг друга «брат». То и дело, кто-то зарубленный, раненый или просто сбитый с седла падал на землю. И если мог, то спешил добить раненного и ловил своего коня.