Виталий Конеев – Тайна Пророка Моисея (страница 16)
– В этом доме, – сказала Юлия, когда мы подошли к широкой лестнице, – в советское время имели право получить квартиры только академики, министы и маршалы.
Высокий входной проём закрывали створчатые стальные двери. Над ними висела видеокамера. Едва мы подошли ко входу, как прозвучал щелчок – створки высокого проёма плавно и быстро ушли в стены.
За второй огромной дверью сбоку была комната консъержа, а впереди – огромный вестибюль. В его середине наверх шла широкая лестница, по обеим сторонам которой, как охранники, стояли две скульптуры – Ленина и Сталина. Рядом с лестницей находился лифт. Когда мы подошли к нему, Юлия тихо сказала:
– Там наверху…Вот по этой причине я редко бываю здесь. И всегда нанимаю троих, четверых мужчин, чтобы они несли, как грузчики, коробки с едой…
Я понял, быстро обернулся и посмотрел в сторону консъержа. Угреватый парень лет двадцати уже клал на аппарат телефонную трубку и ласково улыбался нам. Я тоже ответил парню улыбкой.
И когда я подошёл к окошку кабины, и сделал ладонью приглашающий жест, то парень охотно и быстро сунулся к окошку, продолжая ласково улыбаться.
Я схватил его крупный сизый нос двумя пальцами правой руки, а левой – сильно припечатал голову консъержа к столу.
– Кому ты сейчас звонил?
– Своей девушке. А почему вы ведёте себя так, как будто у вас отсутствуют культура, порядочность?
Я закрутил пальцами его ухо и, продолжая сильно удерживать голову парня на столе, повторил вопрос:
– Кому ты звонил?
– Зачем вы делаете мне больно? Я человек чести, кристальный человек.
– Говори, кристальный человек, или я оторву тебе ухо!
– Парням, чтобы они встретили Юлию.
– Ещё раз позвонищь, и я тебе оторву не только уши, но и яйца!
Я вернулся к Юлии и кивнул головой в сторону лестницы.
– Парни будут ждать. А пока они терпеливо будут ждать, расскажи, что там происходило?
Однажды, когда Юлия приехала в город и поднялась на лифте на свой этаж, то увидела перед кабиной огромную бабищу, лет сорока. Она назвала себя: дочь маршала из графского рода. Сказала, что её квартира пятикомнатная находилась напротив квартиры Юлии.
– Давай меняться жильём. У меня любовники. Порой тесно. А тебе одной зачем большая квартира?
Юлия молча прошла мимо "графини". И в тот же день уехала в загородный дом. Вернулась через месяц. Перед лифтом её встретил аульный джигит с букетом искусственных цветов, какие обычно вешают на кладбище, на памятники.
– На, пойдём в ресторан.
Юлия не остановилась и не ответила. Потом, спустя месяц, к ней подскочил второй аульный джигит и, глядя в бумажку, начал по слогам читать, громко:
– Я благородный из столба!…стула… Ты ниже меня по лестницам…Я люблю болты…Нет, болтать. Давай знакомиться, дэфка.
Но Юлия не дослушала чтение "речи" и скрылась в квартире. Потом появился третий "столбовой аулец", быстро заговорил:
– Я крутой. У меня всё в кулаке. Три знакомых полковника полиции. Я держу весь район. Будешь кривляться – накажу.
Он попытался войти в квартиру Юлии, следом за нею, но получил удар током в голову и вылетел на площадку.
Юлия начала нанимать "грузчиков". Аульцы, как всегда, ожидали её на лестнице, но не подходили к девушке. Молча смотрели.
Когда кабина лифта остановилась и дверь плавно ушла в стену, я увидел стоявших прямо перед нами троих "столбовых аульных" парней. Я тотчас нажал кнопку, и кабина лифта пошла на верхний этаж. Я надеялся, что аульные "столбы" вернулись в квартиру своей "графини". Но они ждали нас у лестницы.
Я, спустившись вниз, увидел и "графиню". Она, огромная бабища с ощеренным ликом, похожая на "Мамку" с "зоны" – стояла перед дверью своей квартиры. И едва увидела меня, заговорила зычным мужским голосом:
– Проучите его хорошенько, чтобы не лез куда не надо. А девку ко мне. Я её зараз сделаю проституткой. Ишь, корчит из себя недотрогу благородную. Будешь, сука, у меня сортир мыть.
Парни стояли перед первой ступенью лестницы и смотрели на меня. Я жестом руки попросил их расступиться и пропустить нас, но они продолжали стоять на одном месте. И тогда я, осмотрев "столбовых парней", вежливым голосом заговорил:
– Вы обоссанные и обосранные. От вас говном воняет, а смеете привязываться к девушке. За такие дела вам на Кавказе ваши отцы камчой яйца отобьют. А мамы проклинать будут.
Парни смутились и готовы были отступить от лестницы, но бабища "графиня" рявкнула им:
– Эй, вы чо, струсили?! Бейте его, а девку тащите ко мне!
"Столбовой" аулец, от которого исходила резкая вонь немытого тела – нанёс стремительный удар мне в лицо. Я молниеносно напряг все мышцы тела и остановил его кулак левой рукой, вцепился в него пальцами.
Аулец, дёрнув свою руку вперёд, потом – назад и, не в силах вырвать её из моих пальцев, попытался пнуть меня ногой в пах. Я перехватил ногу и толкнул аульцы назад. Он запрыгал на одной ноге. А я, выделывая своими ногами подобие танца, дёргал парня, заставляя его скакать на одной ноге, запел:
– Барыня, барыня – барыня сударыня.
– Помогите, придурки, Бове! – крикнула бабища.
Здесь на площадке были зеркала, и я, следя за "подельниками" Бовы, повернулся к ним спиной, видя их в зеркало. Они метнулись ко мне, замахиваясь кулаками, чтобы нанести двойной удар по моему затылку. Я, продолжая приплясывать и дёргать Бову взад – вперёд, чтобы он скакал на одной ноге, в тот момент, когда "подельники" Бовы распластавшись в ударе, были менее чем в метре от меня, резко крутанулся и рванул Бову на то место, где мгновенье назад был я. Тяжёлые удары "смычком" пришлись в голову Бовы. Он яростно вскрикнул, продолжая скакать на одной ноге, потому что я постоянно дёргал его:
– Вы чо охуели?!
– Бова, а разве на Кавказе принято материться? – спросил я вежливо.
– Отпутси, гад, – прохрипел Бова, прыгая на одной ноге.
– Нет, не отпущу. Мне по душе танцевать с тобой. А вот песню запомни, душевную, русскую народную: "Вышел Мишка на крыльцо почесать своё яйцо. Сунул руку – нет яйца!.."
– Ты меня оскорбил! Я тебя найду!
– А зачем искать? Я перед тобой. Давай разучивать русские народные песни.
"Подельники" Бовы пытались нанести удары по мне кулаками, ногами, но я в нужный момент подставлял под их удары Бову. И он в ярости изрыгал русские маты. Я подтянул Бову к лестнице. И в тот момент, когда он, набрав в рот слюну, хотел плюнуть в меня, я ударом пятки в его рыло – сбросил вниз, на лестницу. "Подельники" тотчас отступили назад, убежали в квартиру. И в "дело" вступила бабища. Я быстро повернулся к ней спиной, следя за её тяжёлым бегом в зеркало. Она мчалась, выставив вперёд руки, чтобы столкнуть меня на лестницу.
Я выждал момент и рывком отбросил себя в сторону.
Бабища тяжёлым снарядом рухнула вниз, крича что – то похожее на слово "банзай"! Внизу на лестнице раздались звуки падения тела, визг и маты, наверное, "графские".
Едва я подошёл к открытой двери, как Юлия остановила меня.
– Стой здесь. Я введу информацию о тебе роботу. А иначе ты получишь удар током. – Девушка скрылась в глубине квартиры. продолжая говорить: – Женя, сейчас мы выпьем особый, древний элексир.
Мы прошли по коридору в противоположный конец. Дверь перед нами открылась.
– Это кабинет моего прадедушки. А это портрет моей мамы, приёмной мамы.
Характер мамы всегда повторялся в её дочери. Я внимательно осмотрел лицо пожилой женщины. Черты лица указывали на то, что мама Юлии была очень властной женщиной, с упрямым, волевым характером.
– А кем она работала? – спросил я Юлию.
Девушка ответила мне из глубины кабинета:
– Она была ведущим акушером – хирургом и гинекологом. Поэтому дедушка и прадедушка, когда нашли её, предложили ей быть приёмной мамой. А ей уже было семьдесят лет…Она была бесплодной. Сказала мне, что я подарила ей вторую жизнь…
Рядом с портретом Юлиной мамы были ещё два. На одном портрете был молодой мужчина в парадной форме генерал – майора КГБ, а на третьем портрете – пожилой мужчина. Он прижимал указательный палец левой руки к своим губам, а правой рукой указывал вбок, на то, что не вошло в рамку портрета.
– Это мой прадедушка Президент Академии наук России. Двадцатого июня тысяча девятьсот первого года ему исполнилось восемнадцать лет, и он – уже доктор наук – стал профессором. Два раза он добровольцем уходил на фронт, рядовым. Ему пригрозили судом…Он жил в Ленинграде. Во время "блокады" отказался покидать город, говорил, что это будет предательством.
Внизу на портрете было написано русскими буквами латинское слово "силенциум" (молчание, тишина). Но это на языке старо -римском. А на действительном латинском языке это слово переводилось иначе: "Тайна, загадка, опасность".
– Юличка, куда указывает твой прадедушка?
– Я никогда не интересовалась, – ответила за моей спиной девушка. – Но в доме, за городом – мы туда обязательно поедем – есть второй портрет, большой. И там то, на что указывает прадедушка.
– А кто фотографировал ?
– Мама.
Я давно испытывал чувство голода, но я помнил слова исторического мерзавца Талейрана. "Женщина – первое блюдом мужчины".
И вот передо мной появилась моя очаровательная девушка. На её белом лице был особый "цвет любви", какой бывает только у юных девушек. Она поняла, что я хотел с ней сделать, и её лицо порозовело.