Виталий Гладкий – Сагарис. Путь к трону (страница 41)
А ещё с амазонкой занимались «доктора» и «магистры» — лучшие из лучших учителей фехтования, в основном рудиарии[97] — бывшие гладиаторы или же легионеры-ветераны. Они были жестоки и знали своё дело блестяще. Сражаться с ними в учебных боях Сагарис приходилось на пределе сил и возможностей. И всё равно без синяков и ссадин редко когда обходилось.
Всё это было частью стратегии ланисты, заключавшейся в том, чтобы в реальном бою Сагарис было легче и чтобы она смогла действовать более проворно. Валерий пожелал, чтобы девушка стала непобедимой, и опытный Публий Нумиций не торопился выпускать её на арену, пока она не прошла все круги Аида «лудий гладиатори», после которых ломались даже самые закалённые бойцы.
Однако Сагарис на удивление стойко переносила лишения и даже не помышляла покончить жизнь самоубийством, хотя ланиста очень опасался такого исхода своего «террора» и приказал тайно следить за амазонкой денно и нощно.
Единственное, с чем не могла смириться девушка, сызмала привыкшая к мясной пище, была сугубо вегетарианская еда в школе. Гладиаторов кормили преимущественно бобами, ячменём и сухофруктами. Мясо и рыбу подавали только во время больших праздников или перед сражениями на арене.
Но они случались редко — три-четыре раза в год. Чаще мог не выдержать организм гладиатора, а ланисты берегли своих кормильцев; гладиаторы слишком дорого обходились своим хозяевам, чтобы можно было позволить себе терять бойцов.
Сагарис ненавидела супы-болтушки, которыми потчевали гладиаторов повара. И больше налегала на хлебцы и лепёшки, отчего её угловатая девичья фигура налилась силой, округлилась. Она похорошела, расцвела, несмотря на занятия с оружием с утра и до ночи, отнимавшие много сил. Валерий при её виде едва сдерживал неистовое желание заключить девушку в объятия. Чтобы не выдать себя, он говорил с ней сухим тоном, избегая смотреть Сагарис в глаза, но она всё понимала, а оттого сильно смущалась.
Удивительно, но мужчины, с которыми она была близка раньше и которых поклялась никогда не забывать, как-то незаметно начали стираться из её памяти. Сагарис всё больше и больше начинал волновать Валерий. Он был гораздо старше неё, но его статная фигура, уверенные движения, а главное, забота, которой негоциант окружил свою рабыню — «говорящую вещь», льстили девушке. У Валерия было мужественное лицо с правильными чертами; его не портили ни рваный шрам на лбу, ни лёгкое косоглазие.
— Приветствую тебя, господин... — Сагарис поклонилась.
При этом девушка старалась не смотреть на Валерия. Её приветствие было сугубо официальным, ведь он был её хозяином.
— Ты готова? — немного помедлив, спросил Валерий.
— Да.
— Как тебе твоё новое защитное снаряжение?
— Оно превосходное. Благодарю, господин.
— Знаешь, с кем тебе придётся сразиться?
— Ланиста уже сообщил...
— Не боишься? Для главного боя Авл Септимий выставляет Акилу. Он рудиарий. Очень опытный, закалённый в сражениях боец. Я за тебя волнуюсь...
— Ланиста сказал, что этот бой для меня просто необходим. Только победив Акилу, я смогу завоевать любовь и признание публики.
«И свободу...» — мысленно добавил Валерий.
Он не мог не отдать должное хитроумному ланисте. Бой с любым другим гладиатором-рабом, даже в случае блистательной победы, мало что принесёт Сагарис. За исключением монет и разных драгоценных побрякушек, которые благодарные зрители бросали на арену, чтобы таким образом воздать должное победителю. А вот победа над рудиарием Акилой, выдающимся бойцом, который долгие годы не знал поражений, оказалась бы весьма запоминающимся событием. Тем более в присутствии Тита Флавия Веспасиана, устроителя игр.
Но задача эта была очень непростой. Валерий практически не сомневался в бойцовских качествах Сагарис, но опасался лишь какой-нибудь случайности, которая нередко вмешивается в, казалось бы, предсказуемое развитие схватки. Негоциант уповал лишь на то, что с годами Акила изрядно потяжелел, несколько подрастерял живость и реакцию и свои победы добывал в основном за счёт громадного опыта турнирных боёв и незаурядной силы.
Что касается амазонки, то она была так проворна и сражалась с таким блеском, что приводила в изумление даже видавших виды «магистров» и «докторов», обучавших гладиаторов школы Публия Нумиция. И всё равно в глубине души Валерий отчаянно боялся, что первый же выход Сагарис на арену может оказаться последним.
Нет, нет и ещё раз нет! Привязанность к прекрасной амазонке боролась в душе Валерия с жаждой наживы, свойственной его профессии. Он просто не имел права потерять деньги, уплаченные за её освобождение от казни! А если Сагарис и впрямь окажется похожей на Герардеску Манутис, то на него прольётся золотой поток. Уже сегодня он рискнёт поставить на Сагарис сто тысяч сестерциев. Они могут принести ему баснословную сумму в случае победы амазонки.
Или он их потеряет...
О нет, нет!
— А почему шлем закрытый? — волнуясь, поинтересовался Валерий. — Ведь его «щёчки» перекрывают боковой обзор.
— Для схватки один на один это неважно, — ответила девушка. — А вот в групповых боях шлем нужен другой.
— Будет тебе другой. Но ты должна победить Акилу!
— Постараюсь... — буркнула Сагарис; мысленно она уже была на арене.
Попрощавшись с амазонкой, Валерий покинул её жилище весь во власти тревог и сомнений. Он вдруг понял замысел ланисты, который настаивал на том, что её шлем обязательно должен быть именно коринфского типа.
Сагарис будет выступать не под своим именем, а под девизом, как новый, неизвестный никому гладиатор. Такие фокусы всегда производили большое впечатление на зрителей, вызывая к поединку повышенный интерес. В случае её победы над рудиарием она должна будет открыть публике лицо. Это произведёт потрясающий эффект на граждан Рима, смыслом жизни которых были два слова — хлеба и зрелищ. Что и требовалось доказать. В таком случае слава деве-воительнице будет обеспечена. А значит, её дальнейшие сражения на арене принесут Публию Нумицию кучу денег.
Задумавшись, Валерий не заметил в сгущающихся сумерках женщину в тёмных одеждах, которая притаилась у стены под приоткрытым окошком комнаты Сагарис. Это была Прискилла, верная наперсница куртизанки Филенис. Она слышала весь разговор Валерия и амазонки. И сделала соответствующие выводы.
Подождав, пока Валерий удалится восвояси, она незаметно покинула «лудий гладиатори» Публия Нумиция, нимало не интересуясь пиршеством «идущих на смерть», и поторопилась к своей хозяйке. Ей было что рассказать Филенис...
Глава 4
AVE IMPERATOR!
MORITURI ТЕ SALUTANT[98]!
Филенис принимала своих подруг-куртизанок. Это было довольно пёстрое сборище. Все красавицы, как на подбор, в дорогих одеждах и с весьма вольными манерами, которые никогда бы не позволила себе ни одна римская матрона, супруга и мать семейства, образец благовоспитанности.
Матрона пользовалась всеобщим уважением, в её присутствии непозволительны были брань и непристойное поведение. В своём доме она считалась полновластной хозяйкой, которая распоряжалась всем; не только рабы и слуги, но и сам муж обращался к ней весьма почтительно. Тем не менее отцы семейств нередко искали развлечений на стороне. Им больше импонировало раскованное поведение падших женщин, нежели целомудрие и высокая нравственность собственных жён.
Любовь за деньги в Риме была вполне естественным явлением. Несмотря на попытки правителей-принцепсов отстоять чистоту римских нравов, их юридические акты зачастую были лишь актами лицемерия — частью грамотно спланированной политической игры. Так они создавали положительный образ «благодетеля отечества», поддерживая доверие народа к собственной персоне.
Внутри лупанарий — римский публичный дом — был разделён на тесные каморки. Обычно он состоял из партера и первого этажа, где находились несколько окружавших вестибюль узких комнат с вделанной в стену кроватью, с рисунками и надписями эротического содержания. Против входа находилось отхожее место, а в вестибюле — перегородка для привратницы. Комнаты не имели окон, только дверь в коридор. Они были так темны, что освещались фонарями, дымными и смрадными. В этих кельях всегда стояли жара и духота.
Убранство комнат было примитивным и состояло из покрывала на полу или кровати с одеялом, сплетённым из тростника. Простибулы (продажные девки) не жили постоянно в лупанарии, а лишь приходили на определённое время, установленное законом. Каждая из падших женщин получала на ночь отдельную комнату с обозначенным на двери её прозвищем («титулом»), внесённым в официальные списки. Другая надпись указывала, занята ли комната.
Время посещения борделей начиналось в три часа пополудни и продолжалось до рассвета. Временные ограничения устанавливались законом, чтобы молодёжь не начинала посещать эти заведения с раннего утра, пренебрегая гимнастикой.
Доступную римлянку нетрудно было узнать в толпе. Любая публичная женщина, лишённая права облачаться в столу[99], стыдливое платье матрон, носила поверх укороченной туники тёмную тогу[100] с разрезом спереди. Эта одежда утвердила за ними прозвище «тогата».
В волосах падших женщин, обычно рыжих или выкрашенных в светлый цвет, не было белых лент, поддерживающих причёску «порядочных» девушек. На улице голову куртизанки покрывал капюшон, а в театре, цирке или на общественных собраниях её украшала митра, нимб или тиара. Наконец, женщины лёгкого поведения, в отличие от матрон, которые носили полусапожки, обувались в сандалии на каблуке. Каблук был их привилегией.