Виталий Гладкий – Сагарис. Путь к трону (страница 39)

— Сальве... — из вежливости буркнул Валерий стандартное приветствие и вознамерился удалиться.

— Постой! — Куртизанка придержала его за тунику. — Разве ты не хочешь вспомнить наше прекрасное былое? Посмотри на меня! Воспылай прежней страстью!

Валерий нехотя глянул.

Филенис блистала красотой. Её густые и пышные волосы цвета старой меди с позолотой выгодно оттеняли несколько бледноватый овал лица, на котором под влиянием винных паров играл лёгкий румянец. Фигура у Филенис тоже была безупречной (естественно, по римским канонам): округлые пышные плечи, широкие бёдра и небольшая грудь, правда, не плоская, как у рожавших матрон, а похожая на два больших наливных яблока. Росту она была среднего, двигалась с изяществом — легко и непринуждённо, а из её удивительно глубоких, бездонных глаз, похожих на маслины, исходил легко читаемый призыв предаться низменным страстям, против которого устоять было практически невозможно. И куртизанка это знала.

Тем не менее Валерий резко освободил край туники из цепких ладошек Филенис и ответил:

— Извини, мне недосуг. Прощай!

Переступая через тела совокупляющихся почитателей Изиды, он торопливо направился к выходу из храма. Ему вдруг всё стало противным: и вонь догорающих жертвенников, и миазмы от потных тел, пребывающих в свальном грехе, и даже запах благородного лавра, которым перед празднованием Изака жрецы украсили храм. Выскочив наружу, он задышал полной грудью, широко разевая рот, как рыбина, выброшенная на берег бурным потоком.

Филенис задумчиво посмотрела ему вслед, а затем резким, неприятным голосом позвала:

— Прискилла! Поди сюда!

Служанка куртизанки вырвалась из объятий козлобородого мужчины, похожего на фавна, и подбежала к госпоже.

— Поправь одежду, сучка! — приказала Филенис.

Прискилла торопливо накинула на голые плечи остатки изорванной одежды (козлобородый оказался слишком горяч и нетерпелив) и покорно опустила голову.

— Валерия видела?

— Да, моя госпожа.

Служанка никогда не забывала о своих обязанностях, даже в пылу страстей, и, естественно, заметила короткий диалог между Филенис и богатым негоциантом, давним любовником куртизанки.

— У него, похоже, появилась постоянная пассия... Как думаешь?

— Похоже на то, — осторожно ответила Прискилла.

Она хорошо знала, что Филенис никак не может выбросить из головы Валерия, который обошёлся с ней грубо и бесцеремонно. Куртизанка, как и многие женщины, обладала скверной особенностью — забывать всё хорошее, что делали для неё мужчины. Зато мелкие обиды, не говоря уже о крупных, копила, словно скупец свои сокровища, чтобы в определённый момент вывалить их на голову ничего не подозревающего бедолаги, заставив его вертеться как угорь на сковородке. Мстительность была её второй натурой, которую она тщательно скрывала.

— Так узнай! С этого дня не спускай с Валерия глаз! Тебе понятно?

— Как не понять...

— Проваливай!

Прискилла удалилась, а Филенис, занятая своими думами, начала пробиваться к выходу из храма. Именно пробиваться, потому что к ней тянулось множество жадных мужских рук. Но куртизанка утратила приподнятое настроение, и мысли её были заняты не похотью, естественной во время Изака, а чувствами гораздо более сложными, противоречивыми и отнюдь не праздными.

Глава 3

ПИР В «ЛУДИЙ ГЛАДИАТОРИ»

Валерий был взволнован, как никогда прежде. Сегодня Сагарис впервые появится на арене цирка! Прошло почти полтора года с той поры, как она оказалась с его подачи в школе Публия Нумиция, и наконец ланиста с полной уверенностью сказал, что амазонка готова сразиться не только с лучшими гладиаторами Рима, но даже с самим трёхглавым псом Цербером, охранявшим вход в царство мёртвых.

Объявления о предстоящих играх гладиаторов двух лучших школ Рима были представлены не только в самом городе, где они должны были состояться на главной арене, но и далеко за его пределами. Эдитор — устроитель игр — Тит Флавий Веспасиан, сын императора Веспасиана Августа и фактически его соправитель, поручил столь важное мероприятие опытным людям. Они начали свою работу с того, что сочинили короткий, но доходчивый текст, который специально обученные рисовальщики большими буквами писали красной краской на видных местах — у городских ворот, на стенах домов и даже на надгробиях:

«20 мая в Риме выступят бойцы знаменитых “лудий гладиатори” Публия Нумиция и Авла Септимия. Гладиаторы этих школ приводят в восхищение весь мир! Под навесом амфитеатра состоится травля диких зверей. Удачи всем, идущим на смерть! Писал Всесбин, стену белил Тимотеус, помогал Неро, по поручению Нумы Пробуса».

Тит очень заботился о том, чтобы ублажить плебс, и устраивал роскошные зрелища. К людям он был внимателен и старался удовлетворить просьбы просителей, проявляя большую доброжелательность. Однажды за обедом он вспомнил, что за целый день никому не сделал ничего хорошего, и произнёс свои знаменитые слова: «Друзья мои, я потерял день!»

Валерий был дружен с Титом и хорошо знал его биографию. Детство Тита прошло при дворе Клавдия, где он воспитывался вместе с сыном императора — Британиком. Он обучался тем же наукам и у тех же учителей и был таким другом Британика, что даже отравленное питьё, от которого тот умер, Тит слегка пригубил прежде него и от того долго мучился тяжкой болезнью.

Его отличали замечательная красота, в которой было столько же достоинства, сколько приятности. Он обладал отменной силой, несмотря на небольшой рост и слегка выдающийся живот, конём и оружием владел отлично. Кроме того, произносил речи и сочинял стихи по-латыни и по-гречески с охотою и лёгкостью, даже без подготовки, был знаком с музыкой настолько, что пел и играл на кифаре искусно и красиво.

Службу Тит начал войсковым трибуном в Германии и в Британии, прославив себя великой доблестью. После военной службы он стал выступать в суде — больше для доброй славы, чем для практики. В это же время он женился на Аррецине Тертулле, а после её смерти — на Марции Фурнилле из знатного рода, с которой развёлся после рождения дочери. За должностью квестора Тит получил начальство над легионом и в 66 году отправился вместе с отцом в Иудею. Он покорил здесь две сильнейшие крепости — Тарихею и Гамалу.

Уезжая в 69 году в Египет, Веспасиан оставил Тита с войском в Иудее, поручив ему самое трудное дело — штурм Иерусалима, который представлял собой первоклассную крепость. Построенный на четырёх обрывистых холмах, он был окружён тройной стеной. Внутри располагались дворец Ирода, крепость Антония и Храм, имевшие собственные мощные укрепления, не уступающие городским.

С огромным трудом римляне подвели валы к наружной стене и разбили её таранами. Но чем дальше продвигались они внутрь города, тем отчаяннее сопротивлялись осаждённые. Сражение не прекращалось ни днём ни ночью. Римлянам было бы нелегко выдержать такое напряжение, но Тит постоянно вдохновлял и подбадривал их. Он разрабатывал планы, руководил работами, отражал вылазки иудеев, сам сражался в передних рядах и снискал великое уважение и любовь своих солдат. Разрушив вторую стену, римляне ворвались в город, но вскоре были окружены со всех сторон иудеями. Легионеры дрогнули и стали отступать. Сам Тит в этом бою отходил в последних рядах, разя из лука нападавших и прикрывая отход. Через три дня он повторил атаку, приказав снести предварительно большой кусок стены, и на этот раз добился успеха.

Тит же решил сосредоточить свои усилия на взятии Храма, так как, овладев этой господствовавшей над Иерусалимом крепостью, он получал ключ ко всему городу. После того как часть стены Антония рухнула вследствие подкопа, римляне смелым штурмом взяли и разрушили эту крепость. Так они приблизились непосредственно к укреплениям самого Храма. После этого война стала ещё ожесточённее: иудеи заманили ложным отступлением большой отряд римлян на галереи Храма, а затем зажгли их и уничтожили большое количество нападавших. Но этим они только подсказали римлянам средство к успеху. Так как мощные камни, из которых были сложены стены Храма, не поддавались даже таранам, Тит велел поджечь ворота. Огонь неожиданно перекинулся на галереи, и вскоре весь Храм оказался объят пламенем.

Римляне, ворвавшиеся вслед за огнём, предали всех защитников поголовному истреблению. Солдаты захватили столько сокровищ, что в Сирии цена золота упала в два раза. Поверженный Иерусалим, бывший до войны одним из богатейших и красивейших городов Азии, Тит приказал сравнять с землёй, оставив только три башни, возвышавшиеся над местностью, чтобы использовать их как укрепление для римского лагеря.

С тех пор Тит бессменно был соучастником и даже блюстителем власти. Вместе с отцом он справлял триумф, был цензором, делил с ним и трибунскую власть и семикратное консульство. Тит принял на себя заботу почти о всех ведомствах и от имени отца сам диктовал письма, издавал эдикты, зачитывал вместо квестора речи в Сенате. Он даже принял начальство над преторианцами, хотя до этого столь ответственная должность поручалась только всадникам[96].

Тем не менее благодаря проискам врагов и недоброжелателей Тит приобрёл себе дурную славу. В нём подозревали не только жестокость, но и распущенность из-за его попоек до поздней ночи с самыми беспутными друзьями (среди которых часто присутствовал и Валерий, хотя он и был старше Тита), а также сладострастие — из-за множества его мальчиков и евнухов и по причине пресловутой любви к иудейской царице Беренике, на которой он даже обещал жениться, находясь в Иудее. Кроме того, Титу приписывали чрезмерную алчность, так как было известно, что в судебных делах, разбиравшихся отцом, он торговал своим заступничеством и брал взятки. Но в этом вопросе он находил понимание у Валерия — для ублажения плебса никаких средств не хватит, если пользоваться только личной казной. Именно Тит пригласил Валерия в свою ложу, чтобы вместе насладиться превосходным зрелищем гладиаторских поединков...