Виталий Гладкий – Сагарис. Путь к трону (страница 31)

Рим тщательно оберегал своё спокойствие...

Солнце коснулось вершин дальних гор, и его огромный золотой шар стал малиновым. Всё вокруг неожиданно окрасилось в неземные цвета. Заснеженные пики горных вершин вдруг стали розовыми, голубыми, зелёными, фиолетовыми, жёлтыми, а лёгкий туман, который начал клубиться в глубоких ущельях заблистал чистым золотом с малиновым оттенком. Это было потрясающе!

Сагарис, заворожённая невиданной доселе картиной, не услышала лёгкой поступи Бренна. Галл всегда ходил бесшумно, как огромный кот. Лишь когда он осторожно сел рядом с девушкой, Сагарис встрепенулась и схватилась за нож. Но, увидев, что это Бренн, она сначала застенчиво улыбнулась, а затем и расхохоталась. Он тут же последовал её примеру.

Насмеявшись вдоволь, они вдруг заглянули друг другу в глаза. Бренн задышал бурно, будто только что вскарабкался на вершину горы, а Сагарис прикрыла веки и поникла, словно прекрасный цветок, закрывающий на ночь свои лепестки. Галл сжал её в объятиях — поначалу мягко, не без боязни, зная строптивый характер амазонки, а затем, под влиянием вырвавшейся наружу страсти, грубо и бесцеремонно.

Но Сагарис уже было всё равно. Она плыла на волнах любви, и несильная боль только добавила желания...

Увы, их уединение не осталось незамеченным, хотя они и находились далеко от лагеря восставших рабов. В кустарнике таился Гавий. Горбун везде преследовал Сагарис, снедаемый жаждой мести. Конечно, делал он это тайно, при этом стараясь скрытно подобраться к амазонке вплотную, да ещё и чтобы поблизости не оказалось ни единой живой души, когда он нанесёт ей удар в спину, — у него наготове был кинжал, с клинком, смазанным смертельным ядом.

Мать-шлюха горбуна слыла ещё и колдуньей и хорошо разбиралась в разных приворотных средствах. Кроме того, она могла составлять сильные яды, в чём и преуспела. За то, что она отравила своего богатого любовника (муж отдал богам душу совсем рано, и явно не без её помощи), который поиздевался над ней и бросил, мать Гавия предали изощрённой казни.

Её подвергли публичному надругательству. На арене была поставлена кровать, отделанная черепаховыми гребнями, с матрасом из перьев, покрытая зелёным покрывалом. Женщину растянули на кровати и привязали к ней. Выдрессированный осёл встал коленями на кровать и совокупился с осуждённой. Когда он закончил, его увели с арены, а затем выпустили хищников, которые довершили издевательства над женщиной, разорвав мать Гавия на части.

И всё это страшное действо горбуну, которому тогда едва исполнилось восемь лет, пришлось наблюдать. Так решили судьи. Сын отравительницы — уже потенциальный преступник. После казни юного горбуна за несколько медных ассов продали хозяину одной из портовых таверн, в которой Гавий и провёл семь лет, пока его не перекупил за гораздо большую сумму Гай Рабирий Постум.

Гавий оказался в латифундии патриция благодаря счастливой случайности. Гай Рабирий долго вёл в отдельной комнате таверны безуспешные переговоры с богатым восточным негоциантом, а Гавий обслуживал их стол.

В юности на лицо он был довольно миловидным, и только горб, который с возрастом становился всё заметней и заметней, несколько портил приятное впечатление от его внешности. Гай Рабирий, несмотря на высокое положение и богатство, был относительно добрым человеком. В процессе разговора он участливо похлопал юношу по горбу, и — о, чудо! — торговец тут же согласился почти на все условия Гая Рабирия.

Суеверному патрицию этого оказалось достаточно. Он решил, что именно горб шустрого служки помог ему обмишулить ушлого торговца из Иудеи. Гай Рабирий не привык откладывать дела в долгий ящик и тут же выкупил Гавия у хозяина таверны, заплатив за него полновесными ауреусами. Правда, пришлось немного поторговаться — хозяин таверны был ещё тот хитрец. Он мгновенно смекнул, что интерес известного во всей Римской империи негоцианта и богатея к ничтожному служке неслучаен и запросил за уродца цену, как за крепкого здорового раба.

В конечном итоге и патриций, и хозяин припортовой таверны остались довольны сделкой. Гавий и впрямь оказался «талисманом», приносящим удачу в торговых делах, — по крайней мере, так считал Гай Рабирий, — а хозяин таверны был на седьмом небе от счастья. Это же надо как свезло!

Гавий и в юности был злокозненным малым, и хозяин уже хотел от него избавиться, а тут подвернулся такой счастливый случай. Он намеревался получить за Гавия хотя бы пятьсот сестерций, а богатый патриций заплатил ему шесть тысяч! Впрочем, по истечении некоторого времени хозяин таверны почувствовал себя обманутым. Дело в том, что на рынке рабов, который находился на римском Форуме, напротив храма Кастора и Поллукса, особым спросом пользовались различные уродцы — карлики, юродивые и прочая. И стоили они очень дорого, некоторые — до двадцати тысяч сестерциев. Хозяин таверны понял, что здорово продешевил. Горбун должен был стоить гораздо больше! Но дело уже было сделано, договор дороже денег. И потом, куда ему тягаться с прожжённым хитрецом-негоциантом, который мог обвести вокруг пальца любого, самого умного торговца?

Гавий наблюдал за любовными играми Бренна и Сагарис, и всё его естество было переполнено ядом. Ненависть горбуна к девушке достигла высочайшего предела; в дикой ярости он уже готов был выскочить из кустов, чтобы расквитаться с нею и Галлом за все свои мнимые обиды. Однако предусмотрительность и осторожность, помогавшие ему выжить в очень сложном и враждебном для уродца мире, сковали его тяжёлыми цепями.

Горбун быстро сообразил, что любовники ему не по зубам. Даже всецело занятые друг другом, они были настороже. В особенности Бренн. Это было заметно по тому, как во время отдыха он внимательно осматривался по сторонам и прислушивался. Конечно, лагерь охраняла ночная стража, но рабы не имели навыков профессиональных военных, а, значит, надежда на них была слабой. Максимум, что мог сделать горбун, так это поразить Сагарис. Или Бренна — как удастся. Но в следующий момент кто-нибудь из любовников перережет своим мечом нить его жизни. Чего Гавию очень не хотелось бы.

Он ушёл вместе с восставшими рабами только ради того, чтобы держаться поблизости от Сагарис. Горбун вполне мог остаться в латифундии, и никто не сказал бы ему за это ни единого дурного слова. Он был лишь обузой, так как сражаться с оружием не мог. А слабосильных доходяг и женщин среди беглецов и так хватало. Но он всё равно отправился вслед за толпой рабов, считая планы вожаков перейти Альпы и раствориться среди дружественных кельтских племён глупыми и несбыточными. Римляне никогда не упускали добычу, тем более — взбунтовавшихся рабов. «Говорящие орудия труда», которых в Риме не считали за людей, должны быть наказаны самым жестоким образом! Чтобы другим было неповадно.

Гавий и самому себе боялся признаться в том, что им движет не только месть. Совершенно неожиданно он влюбился. Впервые в жизни. И предметом его воздыханий стала... Сагарис!

Это открытие потрясло горбуна. Он начал подолгу разглядывать своё отражение в бронзовом зеркале, которое тайком умыкнул из хозяйских покоев, и пришёл к выводу, что вполне симпатичен, по крайней мере, не хуже Бренна, который, как подметил Гавий, засматривался на нового вилика. Однако когда он удалялся от зеркала на некоторое расстояние и в нём появлялась вся его нескладная фигура, горбун впадал в неистовство. Он ругал самыми подлыми словам и беспутного отца-пьяницу, и мать-шлюху, которая пустила на свет столь гнусного уродца. Иногда дело доходило даже до обмороков, настолько сильно проявлял свои чувства безутешный Гавий.

Когда Сагарис отстегала его за какую-то серьёзную провинность (Гавий уже забыл, за что именно), он даже не отправился к Клите, чтобы та смазала багровые полосы от нагайки целебной мазью. Гавий затворился в своей каморке, которую ему выделили по указанию Гая Рабирия, и с каким-то непонятным наслаждением долго упивался болью в своём изрядно исхлёстанном теле. Ведь кровавые полосы на спине были сделаны рукой Сагарис! Он так увлёкся эмоциями и мечтаниями, что даже непроизвольно пролил семя. Это было восхитительно!

По ночам, едва его голова касалась набитой сеном подушки, перед мысленным взором горбуна появлялась Сагарис, которая хлестала его нагайкой. Он долго сопротивлялся этому видению, а однажды не выдержал, встал, разделся до пояса и начал неистово охаживать себя по горбу ремёнными вожжами. Удивительно, но Гавий почти не чувствовал боли, а только приятное томление, которое почти всегда заканчивалось поллюцией.

Когда он в гневе метнул дротик в Сагарис, это был чисто импульсивный поступок. В тот момент он не желал ей смерти. Гавий лишь сильно ревновал её к Бренну, с которым она проводила слишком много времени. Для него не осталось тайной, что девушка и Галл устраивают тренировки с оружием в дальнем конце сада. Он замечал, какими глазами Бренн смотрит на Сагарис, и постепенно ревность начала перерастать в мстительное чувство. Временами ненависть к девушке затмевала любовь, и в такие моменты горбун готов был убить её. Особенно усилилось его желание наказать Сагарис во время перехода к Альпам. Атти обычно возглавлял толпу беглецов, а Бренн и Сагарис постоянно держались вместе, что для Гавия было как нож под сердце, — они замыкали колонну рабов с небольшим отрядом наиболее обученных воинскому делу мужчин. Это была нелишняя предосторожность. Никто не мог дать гарантий, что их не догонит кавалерийская ала. И встретить её должны были люди, привычные к оружию. Иначе римляне могли вырезать восставших рабов, как баранов.