Виталий Гладкий – Сагарис. Путь к трону (страница 32)
Увы, Гавию не разрешили присоединиться к отряду, который возглавлял Бренн. Его определили заниматься хозяйскими делами. Сагарис знала, что горбун мог складывать цифры и был неглупым человеком, хоть и упрямым, как осёл. Его нельзя было переубедить, а тем более — подкупить.
Одной из самых важных проблем для восставших рабов было пропитание. Запасы еды были скудными, их расходовали бережно, более-менее сносно кормили только мужчин, способных держать оружие, а женщинам и детям попадали крохи, поэтому они часто голодали. Гавию было предписано строго беречь съестные припасы и выдавать их только по указанию Атти в общий котёл или сухим пайком — для разведчиков, которые шли впереди беглецов. Женщины нередко умоляли горбуна дать хоть чёрствую лепёшку для голодного ребёнка, однако ни уговоры, ни жалобный плач на него не действовали. Он был безжалостен и неприступен, как скала.
Долго наблюдать за любовными играми Бренна и Сагарис у горбуна не хватило душевных сил. Проклиная всё на свете: и неверную амазонку, и Галла, и родителей, и свою судьбу — Гавий потихоньку удалился от влюблённых и пошёл к коновязи, где в этот момент жевали свежескошенную траву ослики пастухов овечьего стада. Отвязав одного из них, он потихоньку потащил упрямое животное к горной тропе, которая вела в долину. Но тут его окликнул ночной дозорный:
— Эй, кто там?
— Не ори. Это я, — тихо ответил горбун, сжимая в руках свой остроотточенный кинжал.
— А, Гавий... — Из темноты нарисовался конюх из латифундии Гая Рабирия. — Какой нечистый тебя носит в столь позднее время? И зачем тебе осёл?
— Надо! — отрезал горбун, но потом спохватился и примирительно молвил: — Ладно, это, конечно, тайна, но тебе скажу. Слушай...
Бывший конюх, детина немалого роста, склонился к Гавию, чтобы лучше слышать, и горбун вогнал ему кинжал точно в сердце, бедолага даже не вскрикнул, только издал тихий стон.
— Идиот! — пробормотал горбун. — Угораздило тебя стать на моём пути...
Он искренне сожалел о содеянном. Конюх в латифундии Гая Рабирия был одним из немногих, кто относился к горбуну как к равному, по-товарищески. Но иного выхода у Гавия не было — конюх мог поднять тревогу или просто разболтать всем о странном поведении горбуна. А это совершенно не входило в его планы.
Ещё с вечера Гавий забрался на самое высокое дерево, — несмотря на горб, он лазал, как кошка, — и заметил далеко внизу дымы от многочисленных костров. Сомнений не было — это войско, посланное Сенатом для поимки беглых рабов. В том, что их затея закончится провалом, Гавий совершенно не сомневался. Притом с самого начала. Его погнала вместе со всеми только любовь к Сагарис и больное воображение. Но теперь любовь сменилась ненавистью. Увидев Сагарис в объятиях Галла, он едва не сошёл с ума. Только железная воля, удивительным образом вселившаяся в его уродливое тело, заставила горбуна собраться и принять решение. Месть! Он должен отомстить неверной девке! Шлюха, грязная тварь!..
Тихо ругаясь последними словами, Гавий спускался в долину.
ГЛАВА 6
КАЗНЬ
Квинт Луций Фест, трибун ангустиклавии I Италийского легиона, созданного совсем недавно — 20 сентября 67 года — низложенным императором Нероном, с неодобрением наблюдал за тем, как легионеры распинали пленных рабов, дерзнувших восстать против Рима. Их вполне можно было продать в каменоломни и получить неплохие деньги. Но латифундисты, хозяева восставших рабов, были категоричны — распять! И теперь его солдатам пришлось заниматься грязной работой палачей.
Распятие в Римской империи считалось самой позорной казнью, поэтому применялось для рабов и военнопленных, а также для бунтовщиков, изменников и убийц. В случае убийства хозяина дома все проживавшие с ним рабы вне зависимости от пола и возраста подлежали распятию. А бунтовщики, захваченные в плен легионерами, предали мучительной смерти многих родных и близких владельцев латифундий.
Обычно казнь сопровождалась целым ритуалом. Ей предшествовала позорная процессия, в ходе которой осуждённому приходилось нести патибулум — деревянный брус, который потом служил горизонтальной перекладиной креста. На месте казни крест поднимали на верёвках и вкапывали в землю, а на нём толстыми коваными гвоздями или верёвками крепились руки и ноги осуждённого.
Распятый погибал долго и мучительно. Некоторые продолжали жить на кресте до трёх суток. Порой, чтобы продлить их страдания, им подносили в губке воду или уксус. Но в конечном итоге потеря крови, обезвоживание, палящие лучи солнца днём и ночной холод подтачивали силы несчастного.
Погибал он, как правило, от удушья, когда уже не мог поднять вес своего тела, чтобы сделать вздох. На некоторых крестах под ноги осуждённым делали выступ, чтобы облегчить им дыхание, но это лишь оттягивало приближение смерти. А когда её хотели ускорить, то перебивали казнённым голени.
Конечно, в походных условиях ничего подобного просто быть не могло. Наоборот — солдаты торопились побыстрее покончить с малоприятной процедурой казни пленённых рабов. Проблема заключалась в том, что с них нечем было поживиться. Обычно вещи осуждённого и украшения подлежали изъятию и делёжке между легионерами. Но что взять с грязных оборванцев, одежды которых были забрызганы кровью?
Трибун сидел под навесом на вершине невысокого холма, мимо которого шла дорога в Рим. Рядом стоял сигнум — военный знак когорты[85]. Он состоял из древка, на котором были закреплены фалеры. Сверху сигнум венчал наконечник в форме «мануса» — изображения открытой ладони, которая являлась символом принесённой легионерами присяги верности. Увы, на древке отсутствовали венки, которые были наградами за особые заслуги когорты. I Италийскому легиону и когорте ещё предстояло их заслужить, в чём Квинт Луций Фест совершенно не сомневался.
Сигнум охранял знаменосец когорты, сигнифер, также исполнявший обязанности казначея, — здоровенный детина в полном воинском облачении. Он стоял неподвижно, как истукан, лишь изредка косился на столик перед трибуном, и тогда можно было слышать его сдавленный вздох. Солнце уже поднялось достаточно высоко, и легионеру в его панцире было жарко. Ему сильно хотелось пить, а Квинт Луций наслаждался охлаждённым вином и лакомился фруктами.
С холма трибуну были хорошо видны все действия его солдат, которые ставили распятия по обочинам дороги, чтобы каждый раб, проходя или проезжая мимо казнённых, мог видеть, чем закончится его непослушание хозяевам. Молоденький контубернал, обслуживающий Квинта Луция, занимался тем, что время от времени наполнял его кубок добрым фалернским вином[86] и отгонял мух, которые в предчувствии скорой осени и долгой зимней спячки, предполагавшей голодное существование, совсем ошалели — роями набрасывались на еду, всё время норовили окунуться в кубке, и садились на руки трибуна, открытые до плеч, при этом кусая его немилосердно.
Неожиданно Квинт Луций встрепенулся, прищурил глаза и начал всматриваться в поворот дороги, где появилось пыльное облако. Похоже, по дороге двигался конный отряд. Это заметил и дежурный центурион. Последовало несколько резких команд, и опцион, его помощник, быстро перекрыл дорогу двумя десятками солдат, которые прикрылись щитами и ощетинились копьями.
Предосторожность была отнюдь не лишней. В этих местах нередко шалили конные отряды кельтов, которые сваливались на римлян, как снег на голову — совершенно неожиданно. Чтобы потом раствориться в лесах, которые они знали, как свои пять пальцев. Но при ближайшем рассмотрении отряд оказался совсем небольшим, и, судя по одеянию всадников, это были римляне. Квинт Луций облегчённо вздохнул и покинул навес, чтобы встретить незваных гостей. А то, что всадники прибыли к нему, уже не было сомнений: один из них, в богатых одеждах, спешился и, широко шагая, начал подниматься на холм.
Остальные всадники представляли собой наёмную охрану, явно из бывших легионеров. Они не торопились слезть с коней, подозрительно поглядывая на «стену», возглавляемую опционом, и с вызовом держась за рукоятки длинных кавалерийских мечей.
В госте Квинт Луций узнал своего доброго приятеля, негоцианта Валерия Плавтия Сильвана Страбона, вместе с которым ему в своё время пришлось немало повоевать. Тот явно торопился, потому что на вершину холма он забрался почти бегом.
— Приветствую тебя, трибун! — От волнения голос запыхавшегося Валерия пресёкся.
— Рад видеть тебя, мой добрый друг! — ответил Квинт Луций, и они обнялись. — Что привело тебя в эти богами забытые места? Я почему-то не думаю, что ты воспылал желанием повстречаться со старым боевым товарищем. Но прежде присаживайся... — Он кивнул контуберналу, и тот поставил для Валерия складной походный дифр. — Утоли жажду фалернским.
— Благодарю... — Валерий одним махом выпил кубок до дна «по греческому обычаю» (в представлении римлян) — не разбавляя его водой; похоже, он сильно волновался. — Ты в своей стихии — пьёшь только лучшие вина, хотя стоят они немало.
— Сколько той жизни! Человеческий век и так короток, а у нас, военных, он и того короче. Поэтому стоит ли экономить презренный металл, отказывая себе в маленьких житейских радостях? Но что привело тебя сюда?
— Не буду ходить вокруг да около. Я узнал, что среди твоих пленников находится амазонка. Не так ли?