Виталий Гладкий – Сагарис. Путь к трону (страница 33)

Квинт Луций помрачнел.

— Да, это так, — сдержанно ответил трибун; но тут лицо его побагровело и он, едва сдерживая ярость, продолжил: — Эта сука положила четверых моих солдат, прежде чем её схватили!

— Где она?

— Ждёт своей очереди. Её не стали убивать, а специально пленили и оставили ради некой церемонии. Мы не просто её распнём, а сдерём кожу. Это желание моих солдат, которые пылают жаждой мести. Она умудрилась поразить даже декана Руфуса — Рыжего! Ты должен его помнить.

— Конечно, помню.

— А он был бойцом первостатейным. И всё равно эта стерва разобралась с ним, как с новобранцем! Но почему она так заинтересовала тебя?

Валерий набрал в лёгкие побольше воздуха, словно намеревался нырнуть в омут с головой, и выпалил:

— Я хочу её забрать!

— Что-о?! — Трибун вскочил. — В своём ли ты уме, мой друг?! Зачем она тебе?

— Это уже второй вопрос, — сдержанно сказал Валерий. — А на первый я хочу дать ответ тем самым металлом, который ты считаешь презренным.

С этими словами Валерий достал из дорожной сумки и бросил на столик перед трибуном увесистый кожаный кошель, приятно отозвавшийся малиновым звоном.

— Здесь ровно пятьсот полновесных ауреусов. Я хочу выкупить у тебя амазонку.

— Зачем?! — опять спросил ошарашенный трибун.

Валерий широко улыбнулся.

— У меня есть на неё свои планы, — сказал он таинственно. — Ты же не думаешь, что негоциант моего уровня будет разбрасываться золотыми монетами без надежды получить прибыль?

— По-моему, лучше застать в своей постели змею, нежели иметь дело с этой кровожадной фурией!

— Именно фурия мне и нужна.

— О, Аид! Ты сошёл с ума!

— Возможно. Но я не думаю, что пятьсот ауреусов будут лишними в твоей личной казне...

Бросив взгляд на кошель с деньгами, Квинт Луций успокоился. На его обветренном, загорелом лице мелькнула хитрая улыбка и тут же спряталась среди морщин.

— Ну а как же солдаты Руфуса? — спросил он вкрадчиво. — Им не понравится, что убийца их декана избежала казни...

— А это для его солдат... — С этими словами Валерий положил на столик ещё один кошель. — Думаю, десять тысяч сестерциев — вполне приличные деньги, чтобы легионеры из контуберния Руфуса справили по нему богатую тризну. Ну что, по рукам?

Десять тысяч! Это сумма, которую он поставил на гладиаторов в предстоящем сражении на арене цирка! Даже если ему изменит удача, деньги Валерия подсластят горечь проигрыша. А что касается легионеров из контуберния Руфуса... ну, это уже совсем другая проблема. Её он решит своими методами.

— Чего не сделаешь ради старого друга, — проникновенно ответил трибун. — По рукам! Контубернал, вина! И прикажи привести сюда эту бешеную бабу. Только оковы не снимать!

— Слушаюсь и повинуюсь!

Контубернал поставил на стол ещё один кувшин с фалернским и убежал. Старые боевые товарищи «обмыли» сделку, а затем радостный Квинт Луций (ещё бы не радоваться — получить за презренную рабыню своё жалованье[87] за полтора года, что называется, на ровном месте) спросил:

— А как ты узнал, что мы захватили её в плен?

Валерий сдержанно улыбнулся и уклончиво ответил:

— Мне эту весть принесла сорока на хвосте.

— Угу... Кто бы сомневался.

Значит, в когорте находился осведомитель Валерия, который послал ему сообщение о пленении амазонки голубиной почтой... Всё-таки деньги — великая сила. А у Валерия их куры не клюют.

Вспомнив о богатстве Валерия, Квинт Луций засомневался — не мало ли ему тот заплатил? Судя по большой заинтересованности судьбой амазонки, Валерий имел на неё какие-то серьёзные виды. Но какие именно?

— Но ты ведь знаешь, — продолжил трибун, — что бунтовщики, по нашим законам, должны быть наказаны в любом случае...

— Да, мне это известно. И она будет наказана. Я чту закон.

— Каким образом?

Лицо Валерия приобрело загадочное выражение, и он молвил:

— Позволь мне до поры до времени сохранить это в тайне.

— Ну, как знаешь...

Казалось, что закованная в кандалы Сагарис превратилась в каменного истукана. Она стояла в ряду пленённых рабов с краю — до неё очередь должна была дойти нескоро. По злобным взглядам легионеров амазонка понимала, что ей уготована какая-то другая участь — пострашнее распятия. Но это её не тревожило. Мысленно Сагарис уже умерла. И теперь она готова была стоически перенести любые муки.

Атти погиб в бою, а Бренн был лишь ранен, и ей довелось наблюдать за казнью возлюбленного. Терзаемый ранением, он держался из последних сил, но, когда его подняли на перекладину, из глаз Галла потекли крупные слёзы. Он оплакивал не свою жизнь, а судьбу Сагарис. Она это поняла, потому как Бренн смотрел только на неё. И в этом взгляде было столько душевной муки, что девушке едва не стало дурно.

Среди пленников топтался и Гавий. Предавший восставших рабов горбун радовался, что его оставили в живых. Он наслаждался местью и постоянно хихикал, потирая руки, будто ему было зябко. Только его смех был нервным, а улыбка напоминала оскал хорька, которого хозяева застали в курятнике.

Гавий не понимал, почему его не отпустили на все четыре стороны, хотя трибун и обещал ему помилование и даже свободу, когда он заявился на ночной бивак когорты, а заставили находиться вместе с теми, кого должны были казнить. Ненавидящие взгляды пленённых рабов буквально прожигали ему кожу, и горбун начинал чесаться, будто его поразила чесотка.

Он привёл римлян на горное пастбище тайной тропой и указал, где находятся посты ночной стражи, которые были сняты быстро и бесшумно — среди разведчиков Квинта Луция находилось несколько солдат-горцев из племён Фракии. Трибун был опытным военачальником, поэтому специально взял их из другого подразделения, ведь легионеры когорты, в отличие от фракийцев, для которых горы были привычной средой обитания, привыкли сражаться на равнине.

Несмотря на внезапность нападения, восставшие рабы сражались отчаянно. В бою принимали участие даже женщины. Они набрасывались на солдат, как волчицы, норовя вцепиться в горло. Но слишком большим было численное преимущество римлян, и чересчур мало имели воинского опыта восставшие рабы. Поэтому бой длился всего час. Вскоре после его начала часть рабов была убита, а остальных легионеры пленили.

С детьми, которые шли вместе с женщинами, римляне особо не церемонились — их просто бросили в пропасть. А пленникам — в том числе и женщинам — предстояло показательное наказание в виде распятия. Это была обязательная процедура для таких случаев, и солдаты не осмелились нарушить приказ, хотя возиться с восставшими рабами у них не было особого желания. Им хотелось быстрее вернуться в лагерь, где их ждали вино (во время похода предаваться возлияниям было категорически запрещено), игры и беседы у костра с товарищами по оружию...

Несмотря на торжество, которое испытывал Гавий, — его мстительная натура упивалась собственной подлостью — постепенно в его мелкую душонку начал заползать страх. Он находился неподалёку от Сагарис и наблюдал, как рабов одного за другим уводили на казнь. Вскоре Гавий стал крайним в длинной шеренге несчастных. Когда распяли очередного раба, к нему подошли двое легионеров, без лишних слов заломили руки назад и повели к ещё не установленному столбу с перекладиной.

Гавий заверещал, словно его резали:

— Куда вы меня ведёте?!

— Чтобы поднять тебя повыше. Поближе к твоим гнусным богам, — грубо ответил один из солдат.

Остальные заржали. Они испытывали к горбуну презрение, несмотря на его помощь в подавлении восстания рабов. Предателей никогда не жаловали в любые времена, а мерзкий горбун к тому же вызывал брезгливость своим дёрганым поведением и подобострастием даже у самых грубых и жестоких натур, коих немало было среди легионеров.

— Вы не смеете! — заорал Гавий. — Трибун приказал!..

Последовал сильный удар рукоятью гладиуса под рёбра — и горбун заткнулся на полуслове.

— Доносчику первый кнут... — буркнул один из легионеров. — Наш трибун — человек справедливый. Он обещал тебе свободу. Полную свободу, которую может получить только мертвец.

Обезумевший от ужаса Гавий даже не пытался сопротивляться, когда его привязывали верёвками к перекладине. И только когда кованые гвозди прошили ему ладони (это уже была самодеятельность солдат: вес у горбуна был небольшим, ему хватило бы и верёвок), визг предателя оглушил легионеров.

— Заткни пасть этой свинье! — приказал солдатам декан.

Рослый легионер меланхолично ударил горбуна по голове большим деревянным молотком, которым вбивали в землю колья для защиты временного лагеря, и Гавий потерял сознание. Очнулся он уже на высоте, под палящими лучами солнца. Рабы, дожидавшиеся своей очереди на казнь, дружно плюнули в его сторону. Казнь уродца была для них последним радостным событием в их жизни.

Не радовалась только Сагарис. В этот момент она лишь горько пожалела, что не прибила горбуна раньше. Он всегда был подозрительным. В бою пас задних, всем постоянно дерзил, в том числе и ей, а на привалах смущал восставших рабов своим нытьём и пораженческим настроением.

Подошла и её очередь. Уже все пленники были казнены, и она осталась одна. Сагарис очень не понравилось, что на место казни начали сбегаться не только палачи, но и остальные легионеры когорты. Они обменивались скабрёзными шуточками, от которых у амазонки пошёл мороз по коже. Несколько человек готовили какое-то странное сооружение — два невысоких столба с перекладиной над ними. Похоже, оно предназначалось ей. Сагарис недоумевала — это ещё зачем?