Виталий Гладкий – Сагарис. Путь к трону (страница 30)
Так думал и декан. До того момента, когда девушка неожиданно ударила топором по краю щита. Ему пришлось приложить всю свою силу, чтобы удержать щит в руках. Но и это ещё было не всё. От чрезмерного усилия щит приподнялся вверх на несколько большее расстояние, чем положено, тем самым открыв девушке ноги декана в поножах, и она мигом воспользовалась этой возможностью. Резко присев, Сагарис нанесла удал топором по ногам римлянина, и только огромный боевой опыт уберёг его от очень опасной раны — он успел отпрыгнуть назад.
И всё равно Сагарис достала декана. Рана оказалась не очень серьёзной, тем не менее кровь из неё хлынула ручьём.
Коварно ухмыльнувшись, дева-воительница стала исполнять какой-то замысловатый танец: так могло показаться со стороны.
На самом деле Сагарис просто уклонялась от нападений декана, иногда парируя удары топором. Она ждала, когда римлянин ослабеет от потери крови. Ей была на руку такая задержка. Тем более что вскоре к Сагарис должна была подойти подмога, так как к Бренну присоединился Атти и меч вожака переломил ход сражения — легионеры гибли один за другим.
Но это понимал и декан. Собрав последние силы (всё-таки потеря крови начала сказываться на скорости движений и несколько притупила реакцию), декан нанёс неотразимый (как ему казалось) укол, целясь в живот Сагарис. Он сделал это, буквально распластавшись над настилом моста, и точно знал, что теперь ей не избежать смертельного исхода. Это был коронный приём ветерана, который никогда его не подводил.
Наверное, так было бы и в этот раз. Но его подвела раненая нога. Вернее, кровь с раны. Она уже не бежала, а сочилась, тем не менее лужа на дощатом настиле моста получилась изрядная. И именно в неё вступил римлянин своей толчковой ногой.
Декан поскользнулся и потерял равновесие. Острый кончик его испанского гладиуса всего лишь на два пальца не достал до Сагарис. Зато она не замедлила воспользоваться удобным моментом.
Немного сместившись в сторону, девушка рванулась навстречу декану и сильно рубанула топором по бронзовому назатыльнику шлема. Шлем свалился с головы декана, он попытался выпрямиться, что было нелегко, — в голове загудели шмели — но не успел. Следующий удар Сагарис раскроил ему ничем не защищённый лоб.
— Язата! Язата! — пронёсся дикий вопль Сагарис, отразившись в горах долгим эхом.
— Барра! — проорал Бренн клич римских легионеров, пронзая мечом своего очередного противника.
Бывший солдат II Августова легиона в пылу схватки забыл боевой клич своих предков.
Глава 5
ГОРБУН
Щедрое альпийское солнце сеяло на высокогорный луг свои животворящие лучи, заставляя зеленеть травы даже в осеннюю пору. Погода стояла великолепная. Днём было тепло, даже жарко, дул лёгкий, приятный ветерок, а по ночам с гор приходила сырая прохлада, но у костров она практически не ощущалась. Обширная луговина с одной стороны была ограждена скальными отрогами гор, а с другой — редколесьем, которое по мере спуска в долину превращалось в почти непроходимые лесные дебри.
Луг был пастбищем. Большая отара разномастных овец, рассыпавшись по зелёному, местами порыжевшему травяному ковру, напоминала пёстрый зимний плащ великана мехом наружу, расстеленный на земле. Овцы никуда не торопились, степенно щипали травку практически на месте, благо луговина была ещё свежей, не истоптанной овечьими копытцами — отару пригнали только третьего дня.
И как раз вовремя. Атта будто знал наперёд, что так будет. Чтобы сбить со следа погоню и дать возможность людям отдохнуть, вожаки восставших рабов, посовещавшись, решили изменить маршрут, уйти с битого шляха, хотя это и представляло некоторую сложность. Ведь чтобы подняться на луг, пришлось карабкаться по крутым склонам холмов.
Но иного выхода не было. Все сильно устали, в особенности женщины и дети. К тому же и Атта, и Бренн, опытные воины, знали, что погоня идёт не только по пятам беглецов. Они были уверены, что их поджидают и впереди. Для них не было секретом, что римляне общаются посредством голубиной почты.
А это значило, что о восставших рабах, которые с боями идут в Трансальпийскую Галлию, уже знают в большом римском лагере, охранявшем путь на перевал с другой стороны — от воинственных кельтов, разбойничьи отряды которых нередко прорывались в самую благословенную часть Римской империи, долину у подножья Самнитских гор, чтобы всласть пограбить местное население.
В разные времена долиной владели греки, этруски, самниты, и наконец полноправными хозяевами стали римляне. При них долина расцвела и стала житницей Римской империи.
Вожаки восставших рабов беспокоились, что им не хватит продовольствия, дабы прокормить людей во время отдыха. Была надежда на охоту, но дело это ненадёжное, а значит, придётся голодать какое-то время. Но всё равно дальше идти было просто невозможно. Они и так значительно опередили посланный в погоню отряд.
Однако теперь за ними шёл не сброд, набранный хозяевами мятежных латифундий, что называется, с бору по сосенке, а целых две манипулы[83] римской армии. Трибун ангустиклавии[84], который вёл их, горел желанием как можно быстрее догнать мятежных рабов и отомстить за солдат, которые погибли во время схватки на мосту.
Дело в том, что декан, сражённый Сагарис, был родственником трибуна — братом его жены. Она в резких выражениях наказала ему не возвращаться, пока рабы не будут наказаны самым жестоким образом.
Для трибуна её желание стало неприятной неожиданностью. В ближайшее время предполагались гладиаторские бои, а он поставил немалую сумму на некоторых своих любимцев. И теперь, вместо того чтобы насладиться великолепным зрелищем и получить свой выигрыш (в победе гладиаторов, на которых он поставил десять тысяч сестерциев, трибун не сомневался), ему нужно было истребить вонючее стадо «говорящих орудий труда», как римляне называли рабов. Конечно, трибун мог отказаться от такого сомнительного «удовольствия», — гоняться за толпой недочеловеков — поставив во главе воинского отряда одного из опытных центурионов-ветеранов. Но ссориться с женой — себе дороже. Она настаивала, что месть — дело семейной чести. Он, и только он сам, обязан был отомстить за смерть декана, её любимого братца. Поэтому передоверить это важное дело кому-либо трибун просто не мог. Жена бы потом его со свету сжила упрёками...
Пастухи с большим стадом овец подоспели как нельзя вовремя. Овцы были не их собственностью, а хозяина, богатого латифундиста, поэтому пастухи с лёгким сердцем смотрели, как под ножами восставших рабов испускают дух изрядно нагулявшие жирок бараны. Теперь у отряда были не только лепёшки (пастухи на двух осликах привезли с собой изрядный запас муки и оливкового масла), но и овечье молоко, сыр и простокваша, очень полезная для желудков совсем отощавших беглецов.
Сагарис после схватки на мосту стала всеобщей любимицей. На неё смотрели, как на божество в человеческом облике. Даже Атти перестал дуться на девушку и теперь лишь восхищался её воинской доблестью.
Это было просто невероятно — одна против целой контубернии римлян! Выжить, а тем более — победить в таких условиях не смог бы даже сам Атти. Уж он-то знал, что римских солдат обучают самые опытные центурионы, представлявшие собой основу и костяк римской армии. Это были профессиональные воины, которые жили повседневной жизнью своих подчинённых-солдат, а в ходе боя командовали ими. Обычно этот пост получали солдаты-ветераны, однако центурионом можно было стать и по непосредственному указу императора или иного высокопоставленного чиновника.
Самое высокое положение занимал центурион первой центурии первой когорты, а самое низкое — центурион шестой центурии десятой когорты. Поначалу обучением новобранцев занимались центурионы более низкого ранга, а затем мастерство будущих легионеров доводили до совершенства центурионы первой когорты. Поэтому после учебных сборов новички вполне могли сражаться практически на равных даже с опытными воинами варваров, которые постоянно воевали с Римом. А тут девушка, с виду хрупкая, слабая, как все женщины, пусть и очень быстрая. Атти, наблюдавшему за её схваткой с римлянами, в какой-то момент показалось, что в Сагарис вселилась сама Морриган, кельтская богиня войны и смерти на поле боя. Обычный человек (тем более — женщина!) просто не мог перемещаться с такой быстротой, что в глазах двоилось.
Что касается Бранна, то он и вовсе потерял голову от чар воительницы. Теперь его взгляды, которые он бросал на Сагарис, стали настолько выразительными, что в конечном итоге она сдалась. Это случилось нечаянно, хотя и Бранн, и Сагарис давно желали друг друга.
Вечер выдался тихим и тёплым. Перед заходом солнца Сагарис почему-то захотелось уединиться. Её охватило странное волнение. Оно началось в груди, а затем стало опускаться всё ниже и ниже, пока девушка не ощутила неистовое желание. Такого не было с того момента, когда она занималась любовью с сыном Томирис. Может, потому, что Сагарис находилась в постоянном напряжении. Но сейчас, после сытного ужина и под влиянием альпийских красот, она расслабилась и даже забыла, что за рабами идёт погоня, и если римские солдаты их догонят и пленят, то лучше бы ей умереть в бою. Ведь римляне были большими «мастерами» по части истязаний пленников, в особенности восставших рабов. Дерзнувшие восстать против Рима должны быть наказаны со всей строгостью! Так постановил Сенат. Строптивые «говорящие орудия труда» никому не нужны и чрезвычайно опасны.